Я улыбаться перестала,

Морозный ветер губы студит,

Одной надеждой меньше стало,

Одною песней больше будет.

Антон был выше ростом, моложе, сильнее, – но он не ждал нападения. Несколько человек вскрикнули и вскочили со стульев. Сам Антон не издал ни звука, просто зажмурился, согнулся, пытаясь прийти в себя, собрать силы для борьбы. А папа рывком освободил нож из раны, сгреб Антона за волосы и приставил темное от крови лезвие к его горлу, не давая выпрямиться. «Как же он умеет использовать эффект неожиданности», – проплыло у меня в голове.

– Тихо-тихо. Все стойте на месте, артефакты не доставать, а то ему конец.

Папа говорил с трудом, кое-как удерживая Антона. Тот пытался освободиться, но крепко прижатый к горлу нож пространства для маневра не давал.

– Мне самому неприятно, но так надо. – Папа сильнее нажал на кожу, заставив Антона замереть. – Важных органов я ему не задел. Надеюсь! Ну же, Танечка. Разозлись, не сдерживайся. Чем быстрее ты это сделаешь, тем… – Антон дернулся, но папа снова удержал его на месте, – …тем быстрее я перестану мучить твоего дружка. Но пока что…

Даже в их согнутой, переплетенной позе я разглядела струйку крови, которая бежала за воротник футболки Антона. Я поймала взгляд отца – и наконец поняла, что ему от меня нужно.

Так вот зачем он пришел. Вот в чем дело.

– Давай, – прошипел отец, глядя прямо на меня.

У меня не было шанса обдумать, стоит ли его слушаться. Ужас, ярость, боль рвались наружу, и впервые в жизни я дала им полную свободу. Я удерживала их даже на маминых похоронах, потому что не хотела потопить Еву в море своих слез. Но сейчас я позволила этой волне накрыть себя с головой.

Отовсюду раздались сигналы почталлионов – нестройный хор звуков, перекрывающих друг друга. Громкоговоритель повторял двойной сигнал снова и снова. Все головы повернулись в сторону карты на стене. Лампочки на ней зажигаются, когда где-то открылась призрачная дверь. Сейчас на карте горел десяток красных огоньков.

Папа выпустил Антона, и тот рухнул на колени, упираясь ладонью в пол. Вторую он прижал к боку.

– Не торопитесь, – сказал папа и отбросил нож, показывая всем, что не угрожает. – Вадим, вы тоже. Я хочу рассказать главный секрет этого города. Вы всю жизнь бежите по сигналу – разок город может и подождать.

Вадик, единственный трюкач в зале, остановился на полпути к выходу. Он тревожно поглядывал на Антона, но все равно плясал под дудку моего отца. Павел Сергеевич никаких приказов предсказуемо не отдавал – для такого он был слишком шокирован. Остальные тоже замерли. Двери открывались каждый день, а вот Гудвин раскрывал свои тайны впервые.

Возможно, впервые в истории этой организации почталлионы орали, захлебываясь звоном, а на вызов никто не бежал. Папа вытер руки платком, помолчал, а затем проникновенным бархатным голосом заговорил.

– Надеюсь, теперь ни у кого нет сомнений, что источник проблемы – она. – Папа указал на меня. Я стояла, прижавшись спиной к стене. – Но как так вышло?

Я чувствовала на себе настороженные взгляды. Вот почему папа назначил встречу именно здесь. Это шоу, показательная порка. Лучший способ одолеть врага – сделать так, чтобы все в нем разочаровались. Вот теперь я ощущала каждой клеткой тела: папа считает меня врагом. Он уничтожит меня, если я не буду послушной.

– Ваш город создал я, – негромко сказал отец. Почталлионы затихали один за другим, исчерпав свой лимит звуковых сигналов. – Как так получилось – долгая история, но можете считать меня волшебником. Город был мне подарком за неудачи. Думаю, все вы замечали: с ним что-то не так. Уехать невозможно, связи с внешним миром нет, и никто не помнит, что было до открытия первой призрачной двери. Вот и причина: город ненастоящий. Как и все вы. Вы копии людей, существующих в реальном мире. Так что избавиться от меня у вас не получится никогда – я хозяин этого мира.

Никогда не слышала такой гробовой тишины при таком скоплении людей. Кажется, все перебирали необъяснимые моменты своей жизни – и приходили к печальному выводу, что Гудвин может оказаться прав. Я смотрела на них как сквозь толстое стекло. Лампочки на карте по-прежнему сияли красным. На Антона, который сгорбился на полу, я старалась не смотреть, чтобы не почувствовать что-нибудь снова.

– Доченька, – с болью сказал папа. – Я правда хотел оградить тебя от неприятного открытия, потому и лишил воспоминаний. Если бы ты не вернулась, не пришлось бы страдать, но из-за твоего приятеля… – Он обвел всех взглядом. – Когда я жил в реальном, обычном мире, у меня была дочь. Она всегда была сложной. Несдержанной. Капризной. Но испытания ее закалили, и она выросла хорошей девочкой. Ну же, иди сюда. Тебе я ничего плохого не сделаю.

Единственным звуком в тишине были участившиеся удары дождевых капель о стекло. Я не двигалась, и папа подошел сам. А вдруг он говорит правду? Мне всегда казалось: он ушел из дома из-за меня, я что-то сделала не так. Про вечер его ухода я помнила только то, как он закрыл меня в комнате и захлопнул дверь, дальше – пробел. Наверное, мозг защищал меня от полного разочарования в себе. Да, папа поступил отстойно, но я, наверное, довела его, иначе какой отец оставит своих детей вот так, за один вечер? Папа успокаивающе сжал мое плечо.

– Я жалею, что покинул семью, но сейчас важно другое. – Отец оглядел зрителей, вовлекая их в представление. – В этом году дочке удалось попасть в мой мир. Каким-то отзвуком моих способностей здесь обладала и она, но двери чувствовали ее присутствие, становились все более опасными, открывались чаще. В феврале я смог отправить ее домой, но упрямая девочка сумела вернуться, мало того – достала артефакт памяти… Она вспомнила, какой была, и очень расстроилась. Я помог ей забыть обо всем, изгнал, чтобы она могла жить счастливо в своей обычной жизни. Но, увы, я не рассчитал всей силы ее ярости. Ее сознание все равно как-то проникает сюда – и порождает эти ужасные новые двери. Прошу, простите ее – она сама не ведает, что творит. Бешеные двери открываются каждый раз, когда она ощущает гнев, страх, отчаяние. Когда моя дочь здесь, сама ткань мира сильнее чувствует ее, поэтому бешеных дверей стало больше, вы сами уже заметили. Но когда она уйдет домой, полностью им не исчезнуть все равно. Пока она продолжает остро чувствовать, а это неизбежно для такого эмоционального ребенка, все так и будет. К счастью, решение есть.

Все смотрели на меня как на человека с бомбой в руках. Даже Белле было не по себе – одно дело милая девочка в беде, а другое – разрушительная сила, уничтожающая на своем пути все, что ей же самой дорого.

– Предлагаю голосовать, чтобы выбор дальнейшего пути развития Стражи был совершенно добровольным, – продолжил папа. – Поднимите руку, кто готов позволить мне владеть Стражей в обмен на исчезновение бешеных дверей и полную безопасность для стражников. Будьте разумны, не позволяйте эмоциям себя захватить. Соберем большинство, и проблему со своей дочерью я решу на ваших глазах.

Стражники переглянулись. Я насчитала в зале десять сотрудников. Руку подняли пятеро. Антона, Беллы и Павла Сергеевича среди них не было. Потом руку резко поднял Вадик, и вот теперь за идею отца выступило большинство.

– Да это ради нас всех! – огрызнулся Вадик, почувствовав тяжелый взгляд Беллы. – Что мне трюкачка? Я давно говорил: с ней что-то не так.

Папа довольно кивнул.

– Ну, вот и славно. Вы будете закрывать привычные голубые двери, мы – собирать артефакты. Павел Сергеевич, передайте мне полномочия. Вы не пожалеете.

Конечно, пожалеет. Суть мошенничества в том, что оно всегда предлагает что-то привлекательное, главное – решать быстро, на месте. Так ты покупаешь то, чего не купил бы, подумав. Я все понимала, но права голоса у меня не было. Красные лампочки обвинительно сияли, где-то рушился город. Мне хотелось сдаться и позволить произойти всему, что произойдет.

А вот Антон не сдавался.

– Нет! Не делайте… Этого… Вы чего… – простонал он с пола. – Гудвин же… всегда… врет.

От звука его голоса папа поморщился.

– Он же нас… Берет… В рабство… – не успокаивался Антон. – Выгоните… Его… Уверен, что… Суть проблемы… Не в Тане.

Как ни странно, его протест даром не прошел. Павел Сергеевич будто очнулся.

– Нет гарантии, что вы решите вопрос, получив то, что хотите, – дрогнувшим голосом сказал он, глядя папе в глаза. – Когда мы убедимся, что Таня в безопасности и ушла домой, а бешеные двери больше не открываются, я передам вам полномочия.

– Что ж, хорошо. – Отец был недоволен, но упрямиться не стал, чтобы не упустить выгодную сделку. – Уверен, кто-то из вас уже подумал, что эффективнее всего было бы убить ее, но она ведь моя любимая дочь, а вы хорошие люди, вряд ли вам хочется казнить бедную девочку. Я придумал куда более гуманный способ спасти нас. Таня хорошая, но в ней столько злости! Эту часть ее личности необходимо держать в узде, чтобы никто не пострадал. – Папа вытащил из кармана ярко-синий артефакт. Мне показалось, он в виде какого-то животного. – Это артефакт спокойствия. Я продал уже несколько таких – они подавляют эмоции, их покупают для лечения бурного психоза. Обычные голубые артефакты действуют лет десять, не меньше, а синие во много раз сильнее. Думаю, такого хватит на всю жизнь. Танечка, просто разбей его, и я сразу верну тебя домой, к Еве. – Он вытащил из другого кармана сияющую голубую звездочку и убрал обратно. – Ты ведь отлично представляешь, что из-за тебя сейчас происходит в городе. Позволь мне всех защитить.

Я наконец разглядела: артефакт на папиной ладони имеет форму игрушечной лошадки. У нее длинные хвост и грива, тоже сотканные из искристо-синего сияния. Кажется, у меня в детстве была такая игрушка. Я посмотрела на всех. Если я не соглашусь сама, они меня заставят, и я не могу их винить. Отовсюду уже какое-то время раздавались и затихали дребезжащие трели стареньких настольных телефонов. Стражники не приезжали закрывать двери, и люди начали им звонить. Я должна это сделать, даже если никогда больше ничего не почувствую. Это прекрасный мир, и он не должен из-за меня страдать. Я потянула руку к лошадке.

– Нет, – выдавил откуда-то снизу глухой голос.

Я все-таки разрешила себе на прощание взглянуть на Антона, который сидел на полу, зажимая рану.

– Тань, не… Не надо, – выдохнул он и с трудом поднял на меня воспаленный взгляд. На секунду зажмурился от боли и повысил голос. – Не слушайте!

– Антон, хватит, – звенящим голосом произнес Вадик. – Ты сам видел: двери открылись из-за нее.

– Гудвин ее… Спровоцировал. Уверен, что… Его люди сейчас… По всему городу… – Антон задыхался, но продолжал: – Он подготовился… Они уже собрали… Артефакты… Около новых дверей. Гудвин боится Таню… До смерти. На все готов, чтобы… Избавиться. Не порите… Горячку.

«Заткнись, тебя не спрашивают!» – раздалось со всех сторон. Антон попытался встать. Похоже, за годы в Страже он так привык к боли, что его порог терпимости к ней уже был за гранью разумного. Черная футболка, намокшая от крови, влажно липла на бок, шея была порезана, но он все-таки встал.

– Таня еще точно… Что-то полезное может. Ясно же… Она опасна для него… Больше, чем для нас. Ради города он бы… и пальцем не шевельнул. Вы передадите ему власть, и он тут же… Обчистит хранилище. Вы… чего!

Папа смотрел на него ледяным взглядом. Если так и дальше пойдет, всеобщий гнев падет еще и на Антона. Нет уж, я не буду малодушно стоять и слушать, как он пытается меня защитить. Я протянула руку, и папа вложил мне в ладонь мерцающую синюю лошадку. Ее свет на ощупь был совсем не таким яростным, как на вид. Прохладный, покалывающий слабыми разрядами, почти успокаивающий. Я откуда-то вспомнила: чтобы применить артефакт, нужно разбить его. Сжала руку. Это оказалось труднее, чем кажется, все равно что разбить грецкий орех.

Это не лошадка, это пони, подумала я. У меня в детстве был такой, только не синий, другого цвета. Моя любимая игрушка для купания. Но в папиных руках все любимое становится смертельной, уродливой версией себя – как снежинка. Она была просто елочной игрушкой, но он толкнул меня, я порезала руку, и… Что было дальше? Воспоминание мелькнуло и пропало, как спина рыбы, которая покажется из воды и скроется, прежде чем успеешь ее разглядеть. Ладно, какая разница? Я закрыла глаза и надавила на лошадку.

Что-то тяжелое обрушилось на меня, роняя на пол. За мое запястье, выворачивая его, цеплялась скользкая липкая рука, лошадка выкатилась из моих вялых пальцев. Мы с папой были так сосредоточены друг на друге, что не заметили, как Антон титаническим усилием добрался до нас. Теперь он прижимал меня к полу, удерживая мою руку, чтобы не позволить сжать артефакт. Я чувствовала горячее пятно на его футболке. Антон испачкал кровью и меня, и мою одежду.

– Нет-нет, – бормотал он. – Нет!

У него было лицо человека, который попрощался с психическим здоровьем давным-давно. Гудвин попытался оттащить Антона, тот заметил его движение и с мастерством человека, который провел всю жизнь в драках, скупым и точным ударом врезал папе в челюсть.

– Да помогите мне! – простонал папа, сжимая щеку. – Держите его!

– Ты можешь нас… Спасти… Я в тебя верю, поверь и… Ты тоже. – Я чувствовала частое горячее дыхание Антона на своей щеке. – Борись, ну! Не уходи смиренно… в сумрак… вечной тьмы.

Я поняла: это какие-то стихи. Рифмы нет, но ритм есть. Во мне нарастало какое-то чувство, я не могла понять, плохое или хорошее, но на всякий случай попыталась его сдержать.

– Пусть тлеет… бесконечность… в яростном закате. Пылает гнев на то, как… гаснет смертный мир. – Антон безумно, коротко рассмеялся, глаза у него были как у сумасшедшего, и все равно от его голоса все во мне успокаивалось. – Сделай… что-нибудь… Пожалуйста.

Но что, что я могла сделать? Ладонь обожгло холодом – кто-то попытался сжать ее вокруг лошадки, я инстинктивно отдернула руку. Долго мы не продержимся, Антон еле остается в сознании, он весь горит.

– Я уже не она. – Губы произнесли слова прежде, чем я успела их осознать.

– Да что ж ты… Дурная такая, – выдохнул Антон, пытаясь отвоевать мою руку, которую держали двое. Каждое движение давалось ему с трудом. – Мне… наплевать.

– Разнимите их! – крикнул Вадик. – Заставьте ее сжать артефакт, вы чего? Антона беру на себя, он же рехнулся!

Вадик бросился к Антону и начал оттягивать его назад, на меня набросились Иван и незнакомая женщина в джинсах. Антон шипел от боли, кто-то с силой сжимал мои пальцы вокруг лошадки. Она синяя, но в детстве была розовой, да, точно, розовой, это же пони-принцесса. Я из последних сил вырвала руку из их хватки, стараясь ни в коем случае не разозлиться, а это, как я сейчас выяснила, плохо сочетается с понятием «борись».

Мой оцепеневший от шока мозг заработал снова, будто безумные глаза Антона, его прикосновения, стихи, кровь, размазанная по моей футболке, вернули меня к жизни. И я приняла решение – на сей раз с полной самоотдачей. Антон не прав, я ничего не могу, зря он так в меня верит. Я позволю им сделать, что они хотят. Но перед этим, всего на секунду… Если артефакт превратит меня в чурбан, который больше ничего уже по-настоящему не почувствует, то напоследок я хочу только одного, иначе никогда не узнаю, каково это: чувствовать все.

Свободной рукой я потянулась к Антону, ухватилась за его футболку и в отчаянном приступе решимости, на которую не считала себя способной, прижалась губами к его губам. Невозможно бояться и злиться, когда у тебя первый и последний поцелуй с человеком, который тебе нравится до дрожи в коленях, хоть вы и едва знакомы. А потом я сделаю то, что хочет отец, – ради всех.

Все эти мысли с ураганной скоростью проносились в моей голове, пока я висела на шее Антона и неуклюже, страстно прижималась губами к его губам, а несколько пар рук пытались отодрать нас друг от друга. Я сама нащупала лошадку, которую настойчиво пихали мне в руку, подняла выше, чтобы все видели: я держу ее, я не сопротивляюсь. На губах был привкус крови – наверное, Антон закусывал губы от боли, когда его ранили. В фильмах поцелуи куда аккуратнее и красивее, а наш был бестолковой отчаянной возней на полу: один участник поцелуя истекает кровью, вторая потеряла память, остальные пытаются растащить их в стороны. Но что-то внутри меня пело на одной торжествующей ноте: Антон притягивал меня ближе, будто я тоже нужна ему. Меня окатывало жаром от ужаса и чего-то необъяснимого, чего я никогда не испытывала. Поразительно – мои губы касаются рта другого человека, и это не отвратительно, наоборот. Вот теперь я была уверена: супер-Таня тоже его любила, не могло мое иссохшее пугливое сердце так возгореться на пустом месте – и в эту секунду я простила ее, бедолагу, которая потеряла все и исчезла навсегда. Поцелую его и за себя, и за нее. Все версии меня – это я.

Та тихая испуганная девчонка, которая вышла погулять во дворе тайком от отца. Та малышка, которая плакала на Витебском вокзале, а добрый мальчик поделился с ней конфетой. Всесильная супер-Таня, которая закрывала и открывала любые двери. И та, которая не помнила ничего о своем волшебном городе. Сейчас кто-то любил меня, и это придало мне сил хоть на секунду полюбить себя. На один сияющий, восхитительный момент я без всякой обиды и злости ощутила себя всеми Танями одновременно, даже теми, от которых пыталась избавиться: и офисной тихоней, и влюбленной идиоткой, и перепуганной девочкой, которую отец запер в комнате, потому что она…

Запер, потому что она…

Она не слушалась. Убежала на улицу, а во дворе гулял мальчик, который ей нравился.

Убежала, а потом отец вернул ее. Втолкнул в комнату, девочка влетела в елку, стеклянная игрушка в виде снежинки разбилась и распорола ей руку. Ладонь вспыхнула болью от воспоминаний, и я тихо застонала, а потом поняла, что боль новая: сейчас мою руку сжимают так же. Кто-то вознамерился переломать мне кости, лишь бы я сделала то, что он хочет. Пока спасало то, что все действовали бестолково и несогласованно, мешали друг другу, чужие потные руки соскальзывали с моих, и я не давала кулаку сжаться полностью.

Вадику наконец удалось оттащить от меня Антона. Горячее давление чужих губ на мои исчезло, и я как будто вынырнула из-под воды, увидела сразу все. Перекошенные от страха и ненависти лица висевших на мне людей. Красный след на папиной щеке и его спокойные глаза. Убедившись, что Антона убрали, папа подполз ко мне, отстранил руки остальных и сам до хруста сжал мои пальцы вокруг лошадки.

– Прощай, Танечка, – тихо сказал он, больше не изображая голос заботливого отца.

Я почувствовала, как ломается артефакт, и закричала так, что в зале разлетелись стекла – со всей яростью, со всем отчаянием, которых не хватило в прошлый раз, в темном подъезде, чтобы отвоевать у отца свою жизнь, свою магию, свои воспоминания. Хотелось уничтожить артефакт, папу, всех, кто пытался сломать мне пальцы. Никому больше не позволю сделать такое со мной.

Меня накрыла волна отчаянной ярости, я продолжала кричать на одной ноте, уже чувствуя, что опоздала, бороться поздно, артефакт сломан, сейчас я раз и навсегда перестану хоть что-то чувствовать. Я ждала боли от осколков, которые вопьются мне в ладонь точно как тогда, в подъезде, – но боль так и не пришла.

Я сипло вдохнула и вдруг почувствовала, что меня никто не держит. Рука ныла, я отупело глянула на нее. Остатки артефакта стекали по ней, как искристая вязкая жидкость. Артефакты всегда ломаются на осколки, те впитываются в кожу и исчезают, тогда артефакт и начинает действовать – но в этот раз осколков не было. Лошадка, уже расколотая на куски, не впитывалась в мою руку, а таяла, как нагретое в микроволновке желе.

Вокруг было тихо. Я подняла глаза и увидела: разлетелись вовсе не стекла. Окна были целенькие, а вот сам зал… С потолка, стен, даже мебели сыпались бесплотные хлопья, похожие на тускло-голубой снег. Оглушительный звон, как от бьющегося стекла, уже стих – видимо, с этим звуком сломалось что-то в самой ткани мира. Моего мира, потому что создала его я, а вовсе не отец. Он отнял у меня воспоминания, отнял волшебную силу, которая могла спасать, лечить, восстанавливать сломанное.

Но один дар остался у меня даже теперь: разрушать до основания.