За вокзальными страшными люстрами,

что толкаются, тени гоня,

за тремя запоздалыми чувствами

Вы живете теперь от меня.

С воем мотора мы промчались по набережной широкой реки – ну, вот я и посмотрела на Неву, как положено туристу. Чтобы отвлечься от того, сколько всего Антон пережил с супер-Таней, я думала обо всем подряд. О том, что небо укрыли пухлые лиловые тучи и, наверное, пойдет дождь. О том, что часы на приборной панели показывают два и скоро отец вернет меня домой. О том, что всем будет лучше, но в глубине души мне хочется остаться, как будто это мое безопасное место, каким бы опасным оно ни было. О том, что я снова забыла сумку дома у Антона, будто оставляла себе повод вернуться в уютную квартиру с потолками, как во дворце. Но нет, нельзя. На этот раз пусть сожжет мои вещи, если захочет.

Я пришла, когда на улице был ливень, и покину город под дождем. Что-нибудь совру Еве о том, где была. Чтобы объяснить появление той сияющей двери, скажу, что у меня появились друзья и мы с ними репетируем шоу фокусов. А потом лягу на продавленный диван в маминой комнате, которая так и не стала моей, и буду рыдать, пока от меня не останется лужа слез.

Мы доехали до пересечения каналов – такой уж это был момент, сплошная вода вокруг. В небе подкрадывающаяся, внутри меня невыплаканная, а тут серая, беспокойная, покрытая мелкими барашками, хотя ветра, когда мы вышли из машины, не было. Он улегся, воздух казался неподвижным, как будто все в мире затаилось перед грозой. Место, куда мы прибыли, меня не поразило, не шокировало, только в животе тоскливо сжалось.

Конечно, вокруг было безлюдно – желающих стоять и пялиться на катастрофу не нашлось. Почталлион прозвонил минут пятнадцать назад, а разлом в асфальте был таким широким, словно там ремонт отопительных труб. Ярко-синяя дверь злобно сияла посреди того, что недавно было перекрестком. Мост, составлявший его часть, растрескался, как пазл, но пока не упал.

Вторым концом разлом уходил под ближайший дом – тот самый, пряничный, который Антон назвал особняком Шретера. Главный фасад рухнул еще до нашего приезда, угловая башенка уцелела, понемногу осыпаясь кирпичным крошевом. Из обнажившихся внутренностей дома торчали куски перекрытий и обломок лестницы. Какой силы должно быть бесплотное синее сияние, чтобы с легкостью крошить металл, кирпич и камень?

Несколько часов назад мы любовались этим местом с другого берега, и сейчас я как из Зазеркалья смотрела на остров, где мы пили кофе, на кирпичный дом с кофейней, рядом с которым Антон рассказывал мне про пряничный домик Шретера. Если разлом пойдет по дну реки – а судя по дрожи земли, это вполне возможно – не уцелеет и остров. Я заторможенно повернулась к Антону и увидела, что рядом его уже нет. Добраться до сияющей двери у него не получалось, разлом был слишком широким, но он, конечно, упорно пытался. Я наблюдала за его попытками, будто заледенев.

Не бывает таких совпадений. Весь этот кошмар из-за меня. Правда из-за меня.

– Антон, – позвала я, когда стало ясно, что его возня на дне разлома бесполезна. Земля была в бурном движении, сыпалась, стоило ему хоть за что-то ухватиться. – Иди сюда.

Несколько секунд он смотрел на меня из ямы, а я думала о том, что душ он принимал зря, опять как грязный, неумытый поросенок, но все равно, конечно, совсем не гадкий. Потом Антон, видимо, понял, что у меня есть идея, и нехотя выбрался ко мне – чем дальше от призрачной двери, тем спокойнее была поверхность.

– Башня и второй фасад скоро упадут, – едва узнавая свой голос, произнесла я.

Получилось тускло, сухо. Таким тоном люди отдают ужасные приказы на ужасных войнах. Превратим что-то красивое в орудие достижения цели, потому что красота уже не имеет значения.

– Осталось минуты две. Видишь, как расположены трещины на фундаменте? Остатки особняка сползут прямо в разлом, и ненадолго у нас будет насыпь из них, по которой можно добраться до двери. Главное, делать все быстро, потом насыпь начнет оседать.

Я оттянула Антона подальше, холодно думая о том, что он удачно припарковался, его машину не заденет. Может, я и не умею проектировать прекрасные здания – да никогда всерьез и не пробовала, – но спроектировать разрушение было нетрудно. За практичные скучные вещи вроде поведения материалов в разных условиях у меня всегда были пятерки.

Антон глянул на меня и снова дернулся к разлому. Я его удержала. Все его тело было как каменное – он так привык бросаться навстречу опасности, что ему, похоже, физически неприятно было сейчас стоять на месте.

– Подожди, – выдавила я и начала отсчитывать про себя секунды.

Сто. Сто двадцать. На сто пятидесятой секунде фундамент вздрогнул, остаток здания ушел глубже в землю – а потом начал заваливаться вперед, как башня из кубиков, которую пнул ребенок. Я инстинктивно уткнулась в Антона. Одно дело – рассчитать траекторию падения здания, и совсем другое – когда оно падает недалеко от тебя, взметая облако кирпичной пыли и мелких осколков.

– Давай, – прошептала я, как только мы прокашлялись от пыли и снова смогли дышать.

Сама лезть не буду – это все равно что учить пожарного тушить пожар. Я просто подсказала ему, где найти лестницу. Антон сунул в рот жвачку и полез на груду обломков, по-прежнему окутанных пылью от падения. Они заполнили разлом, а поскольку под землей все было по-прежнему в движении, насыпь ползла вперед, подкатывая Антона в нужном направлении, как волна – серфингиста. Он скоро это понял и замер, но сила инерции, толкавшая обломки вперед, иссякла, не добравшись до двери метра на три. Та уже, конечно, висела в воздухе, и рядом не было твердой земли, с которой до нее можно было бы дотянуться. Когда решение пришло мне в голову, Антон его уже исполнял. Места для разбега не было совсем, и все же он, осторожно балансируя, сделал пару шагов назад, выплюнул жвачку на ладонь и прыгнул.

Есть ситуации, когда двухметровый рост только вредит – например, когда у тебя тесная старая машина. Но есть и другие, когда это – спасение. Антон кое-как успел выбросить вперед руку с сияющей жвачкой, втолкнул ее в замочную скважину и рухнул вниз. По двери прокатилось сияние, и она погасла. Гул под моими ногами оборвался, словно под землей нажали на кнопку.

Я согнулась, упираясь руками в колени. За сохранность Антона я не боялась – он и не в такие переделки попадал. Куда хуже была мысль, что схема, которую Антон нарисовал на ватмане, совсем не была глупостью. Бешеные двери, кажется, уничтожали все в городе, что мне было дорого, все, на что я с восторгом смотрела или чего касалась. Как будто мстили или за что-то наказывали. И мне впервые пришло в голову, что они не остановятся, если я уйду домой. С какой стати? Они крушили тут все и когда я сидела в архитектурном бюро Камилы, корпела над документами и вяло ненавидела то, чем занимаюсь.

Антон добрел до меня, отряхивая куртку. Надо же, и правда ни царапины. И все равно видно было, что при всей любви к своей работе от такой жизни он смертельно устал.

– Всегда приятно с тобой работать. – Поймав мой взгляд, он слабо улыбнулся. – Можно отнять у тебя способности, но не мозги, да?

– Отнять можно все, что угодно, – вырвалось у меня, хотя я планировала сказать что-нибудь жизнеутверждающее. – Когда ты понял, что все из-за меня?

– Еще на первой бешеной двери, в Летнем. Но убедился, когда разнесло магазинчик сувениров. Он такой крохотный, затерян неизвестно где, сроду никому был не нужен, даже дверям. Я там носки тебе купил.

– С надписью «Белые ночи, серые дни»? Они были на мне в тот день, когда на меня напали. Я потом не могла вспомнить, откуда они взялись. И еще толстовка с вышитой чайкой и… И надписью на бирке «от Антона». – А я-то думала, что купила ее в секонд-хенде, потому что ни одного Антона не знаю. – Почему ты покупал ей одежду?

– Да прекрати! – вспыхнул Антон. – Нет никакой другой Тани. Ну потеряла ты память, что теперь! Все версии тебя – это ты.

Я покачала головой. То, что тебе может быть дорога одна версия человека и неприятна другая – очевидно. Я готова была разрыдаться от радости при виде папы, потому что в детстве любила его, – но и боялась тоже. Таня, которой Антон посвятил карту города, спасала всех направо и налево. А я… Я хмуро посмотрела на обломки особняка, и кое-что привлекло мое внимание. «Он заброшенный, дверь заколочена, и на ней мое любимое городское граффити», – сказал утром Антон. И сейчас среди руин фасада я заметила длинную разрисованную железку. Не обращая внимания на протесты Антона, я обошла разлом по дуге и вскоре стояла перед поверженной железной дверью. На ней и правда был рисунок: распухшая от слез девочка в белом платье горько смотрела на зрителей, утыкаясь лбом в стену. Она выглядела так, будто ее поставили в угол вечность назад и забыли там, но она все равно не выходит, раз никто этого не разрешал. В память о тех, кто когда-то наказал ее, она продолжает наказывать себя сама. К ногам девочки жался щенок охотничьей породы, настороженно глядя куда-то за границы картины. Он оберегал хозяйку, но выпустить ее не мог. Они застряли в углу навечно.

Я подумала, что завалы однажды разгребут, и этих бедолаг просто выбросят, и мне захотелось забрать их с собой – наверное, так же супер-Таня подобрала с земли портрет основателя Стражи. Но куда я дену такую здоровенную железку? Я с ужасом поняла, что сейчас заплачу, и зажмурилась, изо всех сил пытаясь удержать слезы внутри. Вдруг, если я заплачу, где-нибудь снова откроется бешеная дверь? Теперь все стало слишком личным, и ради всех, кто мог пострадать, я заставила высохнуть плескавшиеся внутри слезы.

– Хочешь, я позвоню на местное радио? Пусть скажут в эфире, что девочку надо спасти и поставить в каком-нибудь музее, – сказал Антон, всегда удивительно точно понимавший, что у меня на уме. – У нас одна радиостанция, ее весь город слушает.

Он опять был добр ко мне. Захотелось показать, что я это ценю.

– Моя сестра – флорист. – Я вспомнила его вопрос, на который отказалась отвечать. – И еще астрологией увлекается.

– Флорист-астролог… – Антон поднял брови. – Да уж, сестры должны быть не похожи, как небо и земля.

Он, похоже, назвал меня приземленной, но обидеться не получилось.

– А папа раньше был архитектором.

– Гудвин?! Обалдеть! Ты не говорила.

Ну хоть в чем-то я отняла пальму первенства у супер-Тани. Я раздумывала, какие бы еще секреты ему раскрыть, когда щеку кольнула холодная капля.

– Идем скорее, – сказал Антон и подставил ладонь под дождь, который начал капать чаще и чаще. – Сейчас все вокруг развезет, до машины вообще не доберемся. Нам еще повезло, что Клан не явился. Хотя… Стоит им притихнуть, я вечно жду какой-нибудь подставы. Зато нам есть что показать в Страже – богатый улов, два синих артефакта! Ванька будет орать от счастья.

Орать от счастья Ванька определенно не собирался – это стало ясно, когда я дотащилась с Антоном до кабинета с надписью «Глава отдела изучения артефактов Ландау И. А.». Внутри обнаружилось множество причудливых устройств и суровый мужчина лет тридцати, перед которым Антон гордо выложил добычу. Меня Антон пытался оставить ждать в коридоре, но я увидела на часах, что уже три, и решила взять от оставшегося времени все.

– Регистрирую артефакты номер 45897 и номер… Это она? – спросил хозяин кабинета, заметив меня, и сразу себе ответил: – Естественно, да. О ее появлении мне сегодня все уши прожужжали.

Его вид ясно говорил, что мой внешний вид совершенно не достоин легенд, которые обо мне слагали.

– Вань, изучи эти два побыстрее, а? – Попросил Антон, изобразив, что вопроса не слышал. – И тот, который Вадик сегодня принес. Может, они Тане чем-то еще успеют помочь. До четырех часов справишься?

– Официальный приказ от Павла Сергеевича мне на стол – и сделаю что хочешь, а так не распоряжайся.

Антон наморщился.

– Ой, мы столько артефактов собираем сейчас, что тебя работой с головой завалило, да?

– Представь себе, – холодно сказал Иван, которому фамильярное «Ванька» совсем не подходило. – Вова, Белла, Вадик – все только и несут добычу. Что за день! Пять бешеных дверей за последние часы, а Клан что-то обленился и вообще не приезжает, так что анализ – в порядке очереди.

Антон зарычал и крайне непочтительно показал Ивану средний палец. Тот, несмотря на строгую внешность, ответил тем же.

– Скоро приду! – сказал Антон и сердито вышел.

«Не трудись!» – донеслось в ответ, прежде чем дверь захлопнулась.

Когда мы зашли в общий зал, стало ясно, что денек у всех и правда утомительный. Вадик лежал на кожаном диване лицом вниз, мрачный Вова отсутствовал, Белла сидела на широченном подоконнике и делала себе массаж шеи.

– Паша не верит, что Гудвин посмеет сюда явиться, – сказала она, как только Антон перешагнул порог. – Да и какой смысл пятнадцать лет скрывать личность, чтобы вот так ее рассекретить?

– Может, он будет в маске или с пакетом на голове, – предположил Антон. – Но я его видел, там ничего сверхъестественного, мужик и мужик, многого не жди. Я думал, Павел Сергеевич хоть дежурного на входе поставит, изобразит, будто у нас есть охрана, но что-то я никого не видел.

– Он верит, что нас защитит само здание. И да, оно так может, мы видели. – Белла глянула на меня, будто я при этом тоже присутствовала. – Но Паша, конечно…

– Баклан, – трагически сказало неподвижное тело Вадика. – Можно в следующей жизни я буду работать на себя, и у меня вообще не будет начальства?

Белла вздохнула и не возразила.

– Спасибо за одежду, – тихо сказала я. – Я ее дома у Антона забыла, он вернет. А пальто вот…

Я уже повесила его на спинку стула, но Белла меня остановила:

– Если хочешь, оставь себе, Танечка. Мне будет приятно отдать тебе что-то на память. Но твоя одежда в любом случае высохла.

Она указала на другой стул, где и правда висели куртка, джинсы и кофта, которые сейчас показались мне особенно убогими. Черную куртку я донашивала который сезон, каждый раз обещая себе, что выброшу, как только потеплеет, а потом из экономии оставляла. Мне не хотелось расставаться с этим пальто – и с этими людьми тоже. Но вдруг безумный день, после которого все лежат без сил – только моя вина? Я от всей души поблагодарила Беллу и устроилась на самом дальнем подоконнике. Я не знала, чем еще заняться, так хоть налюбуюсь вдоволь на вид за окнами. Батареи приятно грели, от штор слегка пахло пылью. Редкие капли звонко барабанили по стеклу, дождь в полную силу так и не разошелся. Я долго смотрела на него, пока ко мне не подошел Антон.

– Ну… – Он присел на подоконник, явно не зная, с чего начать прощание. – Что ж…

Я посмотрела на него и скрепя сердце признала очевидное. Он мне очень нравится. С ним легко – ни напряжения, ни скованности, ни страха. Надо постараться ничего не чувствовать, чтобы не так больно было потом, когда вернусь домой. Привяжешься к кому-то – и обязательно придется расстаться. Я запоздало поняла: мне легче считать супер-Таню другим человеком, чтобы не думать обо всем, что я потеряла. Что это были мои приключения, мои суперспособности, мои воспоминания.

– В общем, собирался сказать что-то типа «Надеюсь, ты счастлива у себя дома», но… – начал Антон. – Это очень тупо, не мое дело ведь. Так что я лучше о другом. Ты всегда была особенной не только из-за способностей. Да, конечно, ты могла все, но еще ты… Не знаю. Вдохновляешь. Никогда не сдаешься. Смешная. И тут ничего не изменилось. Так что… Да, ты больше не управляешь дверьми, окей, обидно, было бы круто. Да, возможно, бешеные двери с тобой связаны. Но умоляю, не грузись. Мне кажется, Гудвин как-то это подстроил – он тебя боится до смерти и на все готов, чтобы тебя подставить. Премию «Отец года» ему точно не вручат. В общем, просто, ну… Будь счастлива и о нас не волнуйся. Знаю, с учетом ситуации звучит так себе, но вот ключевое слово: «забудь». – Антон хлопнул по коленям, показывая, что завершил свою речь – скорее всего, отрепетированную. – Я рад был тебя видеть. «В последний раз мы встретились тогда на набережной, где всегда встречались».

Рифмы во фразе не было, и все же по ритму я поняла: это стихи. Пока Антон говорил, я таращилась в окно, чтобы ничего слишком бурно не чувствовать, но сейчас повернулась к нему. Антон смотрел так, будто хотел запомнить мое лицо.

И на меня лавиной обрушилось понимание. Наверное, все было очевидно, просто я – великий слепец, до которого дошло за минуты до расставания. Его искренне взволнованный голос, будто он сдерживается, чтобы не сказать что-то другое. Его рука, которая упирается в подоконник слишком далеко от остального тела – он хотел придвинуть ее к моей руке, но так и не решился. Этот взгляд.

– Ты любил ее, – выдохнула я. – Ты… Ты был влюблен в ту Таню.

От неожиданности Антон не успел сдержаться, отчаянно покраснел, и стало ясно: да, Шерлок, дело раскрыто. Антон собрался все отрицать, понял, что уже выдал себя с потрохами, и умолк.

– Она знала? – спросила я с безжалостностью сыщика. И продолжила, не дожидаясь ответа: – А мне ты почему не рассказал?

Антон молчал, и ответ стал очевидным. Я впервые в жизни почувствовала жуткую, убийственную ревность. Мне кто-то понравился, а он влюблен в другую, – и какая разница, что технически это я? Так еще хуже. Он был так сдержан со мной, не сделал и намека, не переходил никаких границ, потому что я – не она. Да как она, обладая моим лицом и телом, все равно ухитрялась быть для него настолько великолепной?

Всю жизнь я сдерживалась, чтобы не завидовать Еве – милой, красивой, стильной, романтичной. Я очень ее любила, но какая-то часть меня, похороненная глубоко внутри ответственной здравой Тани так давно, что могильный камень уже покрылся мхом, иногда хотела отнять ее игрушки, ее красивые вещи. Стать принцессой, достойной всего самого лучшего. Это были темные, постыдные инстинкты, которым я никогда не позволяла увидеть свет, но сейчас вся эта зависть, придавленная грузом времени, досталась супер-Тане, моей близняшке, которая, похоже, и правда была достойна всего лучшего – даже любви такого парня. Я постаралась дышать глубже, сдержаться, но было поздно. Раздался двойной сигнал почталлиона, потом второй такой же, но из громкоговорителя. Суровый мужчина, которого все фамильярно называли Вова, бегом бросился к выходу. Антон со стоном выдохнул одновременно со мной. Мы оба знали, кто виноват в том, что на карте зажглась красная лампочка.

На часах, висящих над картой, было ровно четыре часа.

– Васильевский, – заторможенно произнес Антон. – Вовин район, он закроет.

Ох, как же мне сейчас было плевать, кто, что и где закроет.

– Хочешь что-нибудь сказать? – прошептала я, проглотив слова «на прощание».

Антон посмотрел мне в глаза ясным взглядом и спокойно ответил:

– Мне нечего сказать.

Я сжала зубы, выравнивая дыхание. Разбитое сердце, наверное, ощущается как-то так, но я не хотела, чтобы кто-нибудь еще пострадал из-за того, что я не сдержала чувства. К счастью, повод отвлечься представился в ту же минуту – и куда более масштабный, чем мне бы хотелось.

Кто-то громко постучал по стене, и все обернулись. В широком проеме, ведущем из общего зала стражников на лестницу, стоял папа. Он сразу нашел меня взглядом и улыбнулся так, будто мы – заговорщики в толпе людей, которые нас не понимают. Сейчас, уничтоженная своим поражением, я почувствовала от этого такое облегчение, что чуть не бросилась к нему через зал. Вадик, по-прежнему лежавший на диване ничком, поднял голову. Белла перестала разминать шею и вопросительно глянула на Антона, видимо спрашивая, настоящий ли это Гудвин. Тот кивнул.

– Приветствую, уважаемые сотрудники Стражи. – Папа выглядел спокойным и довольным собой. – Вадим, прошу, сходите за вашим начальником и всеми, кто сейчас в здании. Меня вы можете не бояться – как видите, я совершенно один и на горьком опыте узнал, что ваше здание защищает своих сотрудников. Хочу извиниться перед всеми за неприятности, которые доставил вам летом, и предложить дружбу.

Вадика, похоже, никто полным именем не называл целую вечность. Он не сразу сообразил, что обращаются к нему, потом бросился к выходу. На полпути решил, что слишком резво бросился исполнять приказ, и мимо папы прошел неспешно, с важным видом. Папа проводил его приветливым взглядом и направился в центр зала. Антон настороженно встал, но папа прогуливался по залу, как по музею, и никакой агрессии не проявлял.

В дверной проем заглянули несколько мужчин и женщин – видимо, на других этажах Стражи все же кто-то работал. Явился даже суровый Иван, исследовавший артефакты. Последним пришел Павел Сергеевич в своем элегантном костюме с галстуком. Увидев его, папа почтительно склонил голову.

– Желаю доброго дня. Да, я Гудвин. Тот самый, Великий и Ужасный. Вы обо мне много слышали, как и я о вас, но мы впервые встречаемся лично. Я пришел к вам с открытым лицом в знак доверия, чтобы подчеркнуть искреннее желание решить нашу общую проблему.

– Какую проблему? Ты пришел, чтобы вернуть Таню домой, – резко ответил Антон.

Он выглядел собранным и злым, даже придвинулся ко мне, будто хотел защитить. «Элли и Тотошка», – вспомнила я. Плачущая девочка, которая совсем не хочет домой, и ее верный защитник. На секунду мне стало все равно, кого он там любил, он же сейчас здесь, со мной.

– Это одно и то же, Антош, – сказал папа.

– Ты принес артефакт, который поможет ей вернуться? – не успокаивался Антон. Остальные были так ошарашены встречей, что молчали. – Так отдай его и вали. Обойдемся без твоих извинений.

– Мне уже и с дочерью нельзя пообщаться?

– С той дочерью, которую ты подстерег в парадной и ударил по голове? Нельзя. – Антон подошел к нему и поднял руку ладонью вверх. – Гони артефакт и пошел вон.

Папа предостерегающе цокнул языком.

– Что за тон! Но если тебе так не терпится выставить из города мою дочь, вот. Я принес то, что обещал. – Он вытащил из кармана сияющую голубую звездочку, показал всем и тут же убрал. – Артефакт открытия искусственной двери. Я называю их «артефакты выхода». Большая редкость, в нашем мире их осталось всего четыре, считая этот. Забавно: Стража пятнадцать лет имеет все возможности собирать артефакты, а вот такие есть только у меня. Но не торопись, Антон. Дай старшим поговорить.

Папа подошел к Павлу Сергеевичу. Тот нервно поддернул манжеты рубашки. Отец был ниже ростом, но казалось, будто у него гораздо больше власти. Что-то во мне этому порадовалось.

– Павел Сергеевич, – вкрадчиво начал папа. – Мы конкурируем за артефакты, но я уважаю вас, и вы не будете спорить: сейчас наша главная проблема – бешеные двери. Они убивают город. Если так пойдет и дальше, артефактов не достанется ни вам, ни мне. Но я предложу вам условия, при которых абсолютно каждый заберет то, что ему нужно. Все будут в выигрыше: Таня вернется домой, я получу артефакты, а вы избавитесь от разрушительных дверей раз и навсегда.

– И все три продукта – по цене одного! – воскликнул Антон и несколько раз тяжело, издевательски хлопнул в ладоши. – Павел Сергеевич, вам напомнить, сколько наших погибло из-за него?

– Простите, я не понимаю, кто здесь распоряжается – вы или этот мальчик, – с искренней озабоченностью произнес папа.

Вот тогда я и ощутила подозрение. Оно пробилось ко мне сквозь постыдную детскую радость от папиного присутствия. Его рекламные приемы я ощущала как собственные: вот так и я продавала людям зубные щетки. Голоса, которые мы слышим в детстве, со временем становятся нашим собственным. Что ему нужно, зачем он пришел на самом деле?

Павел Сергеевич сложил руки на груди. Его детство определенно не проходило в компании ушлых деловитых типов вроде папы – он растерялся, и это было заметно сразу.

– А можно пропустить рекламный ролик и сразу перейти к озвучиванию условий? – опять встрял Антон, заработав осуждающий взгляд Павла Сергеевича.

Зрители, столпившиеся в дверях, не рисковали проходить дальше, но ловили каждое слово, затаив дыхание.

– Ну хорошо, тогда сразу к делу, – мирно сказал папа. – Я избавлю город от бешеных дверей, а взамен вы позволите нашим ведомствам объединиться. Свободных столов тут много. Мои люди будут ездить с вами на вызовы и забирать артефакты, но никогда больше не помешают вам закрывать двери. Кстати, автомобили у нас гораздо лучше, предлагаю ездить на наших. А, и еще вы передадите мне управление Стражей, чтобы здание, а также лифт в хранилище подчинялись мне. Жаль, что мы столько лет враждовали. Давно нужно было объединить усилия ради города.

– Ради… города? – прошипел Антон и подошел вплотную к отцу, плечом оттеснив своего начальника. – Может, ради того, чтоб ты мог карманы набивать? Задача Стражи – собирать артефакты и раздавать их тем, кто в них нуждается. Спасать людей от болезней, одиночества, помогать им поддерживать жизнь в городе, куда не поступают извне ни продукты, ни лекарства.

Папа слушал Антона, как скучного докладчика на скучной конференции. Затем обвел взглядом всех, кто был в зале и толпился в дверях.

– Вы годами делали людям щедрые подарки, это было очень благородно. Но вам не кажется, что сейчас куда ценнее для горожан будет жить спокойно, не ожидая, что их дом рухнет в любой момент? А вы все разве не устали жить в такой гонке? Без выходных, без сменщиков?

Все молчали, но по лицам сразу было ясно: да, очень устали. Папины слова проникали в сердца. Я остро почувствовала: он получает удовольствие. Для него эта беседа – игра. Он управляет толпой своих врагов без помощи оружия, только словами.

– И как, Павел Сергеевич? Исполняли мечты людей, а теперь исполните мечту Гудвина? – издевательски спросил Антон. – Насчет городских властей не переживайте, они согласятся. Он давно их купил.

– Антон, благодарю за вклад в дискуссию, – с ноткой раздражения сказал папа, которого утомила его дерзость. – Вот только твоим коллегам вряд ли понравится, что ты с самого начала знал, кто является источником разрушительных синих дверей, – и никому не сказал.

По залу пронесся возмущенный шепот. Люди постепенно переставали бояться, заходили, рассаживались на стульях.

– Ну, вот мы и подошли к сути вопроса, – глубоко опечаленным голосом произнес папа. – Мне очень не хочется говорить такого о своей любимой дочери, но именно она – причина всех бедствий. Антон знал это и тем не менее сделал все, чтобы вернуть ее сюда. Похоже, он руководствовался совсем не разумом.

Антон сверлил папу взглядом, на щеках у него ходили желваки, но возразить было нечего. Я впервые подала голос:

– Он вернул меня, потому что думал, я могу спасти город.

– Тебе не показалось, что это сомнительная логика, Танюша? – спросил папа. – Антон понял, что бешеные двери появляются везде, где вы были с ним вместе. Никому не сказал. Втянул друга в свою авантюру. Кстати, Вадим, вам пора выйти из его тени, для Стражи вы куда ценнее. Антон умеет носиться по городу, как пес, но давайте-ка вспомним: у него есть дар трюкача, но за пятнадцать лет он так и не научился им пользоваться. Вашу жвачку вместо него может жевать кто угодно, не так уж он и хорош. А вот вы – уникальны.

Папа подошел к Вадику, сидевшему за одним из столов. Тот слушал настороженно, но я видела – в глубине души ему приятно, что его наконец-то заметили. Я наблюдала с каким-то холодным, отстраненным чувством. Так, наверное, души мертвых наблюдают за живыми. Мою радость оттого, что мы с папой в одной комнате, постепенно приглушала тень чего-то мрачного, жестокого, то ли воспоминание, то ли предчувствие. Я поняла: чего бы папа ни пытался добиться тонко сыгранной сценой, он этого добьется. Сопротивляться бесполезно, да у меня и нет права сопротивляться. Я – проблема, которую нужно решить.

– Антон рискнул вашей жизнью, Вадим. Отправил туда, где вам не место. И все ради девочки, которая ему понравилась, – сказал папа, продолжая перетягивать Вадика на свою сторону. – Он вам не друг, Антон вообще не способен дружить. Так что подумайте лучше о себе. Обещаю: если Стража согласится со мной сотрудничать, я буду защищать вас как зеницу ока. Никто из нас не хочет, чтобы город рухнул окончательно.

Я слушала его, забившись в угол подоконника.

– Да что вы все уши развесили? – раздраженно спросила Белла. – Антон каждый день жизнью рискует – уж точно не ради себя. Таня не сделала ничего плохого. Естественно, к бешеным дверям она не имеет отношения! В июле она починила в городе все, что было сломано, как бы городские власти по радио потом ни долбили, что это их заслуга. Ребята, мы что, правда будем слушать этого подонка?

– Таня действительно имела особые способности, – невозмутимо кивнул папа. – Уверен, каждый здесь о них много слышал. У вас не было ощущения, что она удивительно могущественная для простой девочки, случайно попавшей в город?

– Причину мы знаем, – не сдавалась Белла. – Таня, я могу сказать всем про то, что вы с Гудвином… Связаны?

Я едва-едва кивнула. Взмокла, сердце билось медленно, тяжело, будто я на глубине. В детстве я очень старалась быть хорошей, чтобы не сердить папу, и сейчас первобытный страх перед его гневом проникал в меня как яд. Я не буду бояться, не буду злиться, ему не удастся вывести меня из равновесия. Ни один дом в городе больше не пострадает из-за меня.

– Гудвин – ее отец, – громко сказала Белла.

Мне показалось, она раздумывала, как бы поделикатнее подать эту информацию, и ничего не придумала – но я была благодарна ей за само желание. Все, кто этого еще не знал, выглядели шокированными, но папа смотрел на Беллу спокойно, будто она своим вмешательством только помогла ему, а вовсе не помешала.

– И он бросил своих дочерей, – сказал Антон, сидя на краю своего стола. – Ушел в наш город и стал здесь главой мафии.

– Антон, завали хлебало. – Один из пришедших, незнакомый мне мужчина, глядел на него с тяжелым презрением. – Ты знал, из-за чего все, и промолчал? Ты лишен права голоса.

– Как я и сказал, он не считает вас друзьями, – вставил папа. – Он не командный игрок. Да, Таня моя дочь, но никто здесь не знает, при каких обстоятельствах я покинул семью. Моя девочка тоже была слишком маленькой, чтобы запомнить. Узнала с помощью артефакта памяти, но я пожалел ее и лишил этих воспоминаний. Я все объясню, но для начала позвольте устроить небольшую демонстрацию. Она будет нагляднее тысячи слов. Прошу всех пару минут не вмешиваться, и вы сами все поймете. Хорошо?

Все слушали его, как циркового конферансье, абсолютно поглощенные представлением. Не возразил никто. У меня пересохло в горле. Я сползла с подоконника, хоть папа и не приказывал мне встать. Ничего хорошего сейчас не будет, нужно быть готовой убегать или бить в ответ, главное – не замирать, не цепенеть, сопротивляться.

Но папа обратился не ко мне.

– Антон, подойди-ка сюда. Ну же, чего тебе бояться? Тут все твои друзья.

В исполнении моего отца слово прозвучало издевательски. Антон нахмурился, но подошел.

– Ближе. Стой спокойно, не дергайся, – успокаивающе сказал папа.

А потом стремительным, плавным движением вытащил из кармана нож и воткнул Антону в бок.