Я к Таврическому саду,

Перепрыгнул чрез ограду,

А она за мною мчится

И кусает, как волчица.

Я попыталась убедить законы физики, что я – невесомая пушинка, но успеха в этом деле не добилась. Там, где наступать уже было не на что, я просто твердо, решительно шла, проваливаясь по колено и путаясь в полах пальто. Там, где начинался разлом, я съехала вниз, не мешая силе тяжести меня тянуть.

Все это причудливым образом напоминало работу у Камилы в офисе: ты не хочешь тут быть, но позволяешь потоку дел подхватить себя, и куда-то он да вынесет. Антон слишком активно сопротивлялся ходу событий – он так отчаянно бросал вверх свое длинное тело, пытаясь выкарабкаться, что проваливался только сильнее. Когда я добралась до него, оказалось, я расположилась удачнее – на большом обломке асфальта, который пока не разнесло на мелкие. Я осторожно протянула ладонь вниз и приказала:

– Плюй!

Антон бросил на меня взгляд, полный злобного недоумения, и я прижала ладонь к его губам.

– Быстро! – рявкнула я.

Времени обдумывать мою идею не было, рядом надрывно поскрипывало каменное основание фонтана, и Антон нехотя вытолкнул языком мокрую жвачку. Я быстро сунула ее в рот, мельком подумав, что есть в этом что-то волнующее. От жвачки исходило покалывающее ощущение, будто она легонько бьет током. Я поползла вперед, с грустью думая о том, что пальто Беллы испачкается в земле окончательно да еще наверняка и порвется. Нет уж, никаких эмоций. Раскисать можно только в безопасности, когда испытания позади.

Чем ближе к двери, тем больнее слепил глаза ее свет. Я зажмурилась, ворочаясь как тюлень, который медленно, но упорно переваливается по суше в сторону воды. Почувствовав, что цель близко, я открыла глаза, поувереннее уперлась ногами и выплюнула жвачку в ладонь. Вытянулась всем телом вперед и вверх. Втолкнула жвачку в замочную скважину. Она была такой, какие обычно рисуют дети: большая, будто для огромного старинного ключа. А вдруг моя слюна не сработает? Но, похоже, я все поняла верно: волшебной была сама жвачка, и воспользоваться ею мог любой желающий. По двери волной прокатилось яркое сияние, и она исчезла.

Стало очень тихо – до этого я и не понимала, насколько навязчивым был подземный гул. Я полежала без сил, надеясь, что фонтан теперь все-таки устоит. Потом заметила неподалеку искристо-синий предмет, похожий на точилку для карандашей. На ощупь артефакт оказался как дверь, только плотнее: упругий, как наэлектризованное желе. Я бережно подобрала его и начала трудный путь обратно.

На полдороге мы встретились с чумазым Антоном – он протянул мне руку, и я вцепилась в нее так, что пальцы заболели. Мы кое-как доползли до машины и огляделись. Постамент с фонтаном отломился от здания, с которым раньше был соединен, и торчал под углом, зато дальше вроде бы не падал. Площадь выглядела так, будто под землей что-то взорвалось, но главное: дома не пострадали. Мужчина, который недавно высовывался из окна – я узнала его по лысине – вышел из-за угла дома, сжимая лямку рюкзака, и с облегчением прислонился к стене.

Антон, по-прежнему державший мою руку, сжал ее сильнее. Прислушался – и, спотыкаясь, рванул к водительской двери. Меня уговаривать не пришлось, местные традиции я уже уяснила: за артефактами охотится Клан, и, видимо, они уже подъезжают.

Мы на полной скорости пересекли живописную речку, свернули раз, другой, и Антон затормозил в переулке. Я надеялась, он сделал эту паузу, чтобы поблагодарить меня за помощь – у меня руки до сих пор тряслись! – но взгляд у него был бешеный.

– Это ведь ты, – звенящим голосом сказал он, глядя мне в глаза: весь измазанный землей, щеки красные от гнева. – Все из-за тебя. Зачем ты уничтожаешь наши места в городе? Ты могла развалить дом своего папаши, все его склады, шикарные квартирки членов его Клана, а ты… Да что я тебе сделал?

Я непонимающе смотрела на него. Меня и так от всего пережитого дрожь колотила, а тут… И этот человек вчера показался мне тихим скучным добрячком!

– Бешеные двери открываются там, где мы бывали вместе с тобой. Всегда, – процедил Антон.

– Да при чем тут я?! Я не помню у вас тут ничего! – Я тоже невольно повысила голос.

– О, это тебе уже три месяца не мешает!

– Да пошел ты!

– Да пошла ты сама! – Он тут же сдулся и заговорил чуть поспокойнее: – Если даже ты не можешь объяснить, откуда взялись бешеные двери, я не знаю, как быть. Мы так долго не протянем. Я все думаю: однажды мы не успеем закрыть вот такую сразу, а потом к ней уже будет не подобраться. Они крушат с такой лютой скоростью, что я теперь сплю в машине, лишь бы успеть. А Гудвину чхать, ему лишь бы артефакты прикарманивать! Его люди столько стражников летом за двери выпихнули, что теперь на вызовы ездят всего четверо: Вадик с Беллой, Вова и я. Еще хоть одного трюкача лишиться – и все, пиши пропало. – Он перевел дыхание. – Ладно, извини. Просто устал.

Я представила, каково проводить вот так целые дни, мотаясь от одной двери к другой. Без выходных, без перерывов, без сменщиков. Мой гнев тут же растаял.

– Как ты еще не рехнулся, – пробормотала я.

– Немного рехнулся, если честно.

Я привалилась к стеклу, глядя на полуобвалившееся здание вдалеке. Всегда старалась жить тихо, не доставлять никому неприятностей, – а по мнению Антона, я постепенно уничтожаю целый город. Бред, конечно, но вдруг он прав? Получается, если у меня и осталась какая-то суперспособность, то такая, какой лучше бы и не было. Час от часу не легче.

– Если это я, то не нарочно.

Тьфу, как жалко прозвучало!

– Я знаю. – Антон помолчал и через силу продолжил: – Есть еще кое-что, из-за чего я подумал, что они имеют отношение к тебе. Они всегда меня щадят. Я ни одной царапины не получил, закрывая их. Пострадал меньше всех стражников, хотя закрыл больше всех, мне Павел Сергеевич даже премию выдал. Вот, смотри. – Антон показал свои грязные руки. Костяшки покраснели от холода, но в остальном – и правда, даже кожу не ссадил. – Так что я бы и один справился. Уверен, фонтан упал бы мимо, а края асфальта, за которые я схватился бы, оказались тупыми. Но все равно спасибо. Бесстрашная, как обычно.

– Ты тоже. – У меня внезапно сел голос. – Живешь так каждый день и еще не уволился? Мое почтение.

В машине повисла тишина. Антон смотрел на меня в упор, уже без злобы, в его взгляде было скорее… Шла бы речь о других людях, я бы сказала «желание». А может, «тоска». Или что-то посередине. Мне захотелось придвинуться ближе. К щекам прилила кровь, и я впервые поняла, в каких ситуациях люди целуются. Нет, я и раньше могла вообразить сцены вроде свидания с Васей из офиса, когда я, преодолевая отвращение, соглашусь, чтобы чьи-то мокрые губы коснулись моего лица. Раз уж так положено и все так делают, наверное, можно стерпеть. Но тут все было бы по-другому. Искренний порыв, сладкое тягучее ощущение. Что-то взаимное, одновременное. Меня пронзила уверенность: если я качнусь вперед, Антон сразу потянется навстречу.

А потом я мысленно отмотала наш разговор назад – и меня накрыло таким ужасом, что я отшатнулась, спугнув момент. Вдруг это желание не мое? Вдруг… О нет-нет-нет.

– У вас с ней что-то было?!

– С кем? – Антон торопливо сел прямо, будто ухитрился одновременно со мной ощутить тот же градус неловкости и стыда.

– С супер-Таней.

На лице Антона проступила напряженная работа мысли, которая в другой ситуации меня бы насмешила.

– А… – наконец понял он. – Почему ты говоришь про нее как про другого человека?

Я угрюмо смотрела на него. Да как мне это раньше в голову не пришло?! Он так носится со мной не потому, что такой понимающий и внимательный. А я-то уже поверила, что кто-то может быть ко мне добр без всякой задней мысли – но ха, конечно, нет.

– Ты решил, двери защищают тебя, потому что связаны со мной. Значит, у вас были особые отношения, так?

Антон со стоном потер лицо.

– Мы просто вместе закрывали двери. Ты пробыла тут всего два дня в феврале и два в июле. Было совсем не до глупостей, не переживай. И я точно не нравился тебе в том смысле, про который ты сейчас подумала. Я просто имел в виду, что ты хороший человек. Бешеные двери, кстати, в целом стараются не убивать людей. Никогда не открываются внутри жилых домов, только рядом с ними, жильцы успевают выбежать. Несколько человек погибли, но их могло быть в сотни раз больше.

Так себе утешение, конечно. Значит, они с супер-Таней были просто напарниками… Получается, порыв, который я сейчас почувствовала – мой собственный, не ее. Мне захотелось сбежать из города прямо сейчас. Но для начала, пожалуй, умыться холодной водой. Я осмотрела свои грязные руки, и эта идея показалась вдвойне привлекательной.

– Где тут можно душ принять? – спросила я, злясь на себя за все сразу.

– В Страже. У меня дома. Дома у Беллы. – Антон, кажется, тоже рад был сменить тему. – Мысль дельная, а то мы как зомби, которые восстали из-под земли.

В Страже ко мне будет слишком много внимания, напрашиваться домой к незнакомой женщине не хочется, так что…

– Если ты недалеко живешь, можно и к тебе, – подчеркнуто равнодушно сказала я и продемонстрировала ему руку – под ногти забилась земля. – Вези.

Интересно же посмотреть, как он живет.

– Кстати, у меня твоя сумка, отдам заодно, – бодро сказал Антон и завел мотор, который натужно взвыл, похоже устав не меньше хозяина.

Тут я спохватилась, что не передала ему артефакт, и вытащила его из кармана пальто.

– Синие – самые ценные, Гудвин ради них на все готов. Круто, что мы так быстро сработали. – Антон, не глядя, нащупал на моей ладони артефакт. Смотрел он только на дорогу и похвально остановился на красный свет. – Ты прирожденный стражник.

Комплимент приятно согрел, и я нарочито сухо сказала:

– Знаешь, почему полицейские ходят парами? Чтобы было кому прикрыть. Вам, ребята, стоит подхватить идею.

– Стражники и так работают в парах.

– Но не ты?

Антон покачал головой. Около его глаз собрались морщинки, и я подумала: впервые вижу, как он улыбается. Это оказалось предсказуемо очаровательно, и мне захотелось настучать себе по голове.

Он припарковался на улице без единого дерева – сплошные оштукатуренные фасады домов, выстроенных будто по линеечке. Через арку мы зашли во двор – ну, если можно так назвать сложное пространство, где мы оказались. Уютно защищенное домами со всех сторон, оно было таким просторным, что вмещало и детскую площадку, и домик, похожий на школьный спортзал, и множество по-осеннему ярких деревьев. Мы зашли в один из подъездов высокого старого дома, поднялись по лестнице на четвертый этаж. Я думала, жилье Антона будет обшарпанным углом, вроде того, где жил Раскольников из книги, которую нас заставляли читать на уроках литературы, но меня ждал сюрприз.

Его квартира оказалась настоящими хоромами – со скрипучим паркетом, красивой старой мебелью даже в прихожей и потолками невероятной высоты. Правда, бардак тут был тот еще! На резной тумбочке у входа были свалены несколько курток, на них, чудом не падая, стояла грязная тарелка. У порога теснилась обувь, кое-где украшенная носками, – ее пришлось перешагнуть, чтобы войти.

– Редко тут бываю, – сообщил Антон и, скрипя паркетом, ушел в одну из комнат прямо в кроссовках.

Я так и стояла в прихожей, не зная, разуться или нет, а он вернулся с сумкой, при виде которой брови у меня поползли вверх. Моя любимая сумка – большая, серая, из шуршащего, как плащ, материала.

– Так ее не отбирал у меня грабитель…

– Нет, ты оставила ее здесь. Я изучил твои документы. Так мы тебя и нашли в твоем городе – по штампу о прописке. Одежду я постирал.

Он поставил сумку на тумбочку, и я начала жадно перебирать вещи. Первым делом схватилась за телефон – конечно, разряженный.

– У тебя есть зарядка с таким разъемом?

Антон покачал головой.

– Мы хотели исследовать это устройство, но не смогли включить. У нас нет таких.

Я вспомнила настольные телефоны с витыми шнурами и парочку старых компьютеров, которые видела в Страже. Техника тут не обновлялась пятнадцать лет, а то и больше. Я со вздохом убрала телефон и перешла к аккуратно сложенной одежде. А я-то гадала, куда делись мои спортивные штаны и вот эта футболка.

– Спасибо, что не выкинул. Хотя ваша Таня была такой важной шишкой – видимо, ее вещи подошли бы для какого-нибудь местного музея. – В мою голову снова закралось подозрение. – Стоп, а почему ее сумка вообще у тебя в квартире?

– Опять ты говоришь «ее», будто это другой человек.

– Она… я тут жила?

Антон угрюмо уставился на меня, и я запоздало поняла, что ужас на моем лице он принял на свой счет.

– Извини! Дело не в тебе, просто…

– Ой, да прекрати оправдываться, так еще хуже! – вспылил Антон. – Я найду тебе полотенце.

Он ушел, вернулся с гигантским белым полотенцем и ткнул пальцем в сторону просторного коридора.

– Ванная там, бери что хочешь. Я пока звякну на работу, скажу, чтобы в четыре ждали Гудвина.

Как он будет звонить, если тут мобильников нет? Но потом из комнаты, в которую вели распахнутые двойные двери, раздался звук, будто поворачивают какой-то жужжащий диск. А, ну точно, до смартфонов у людей ведь были громоздкие домашние телефоны.

В ванную я взяла с собой чистую одежду, так долго ждавшую меня в сумке: белую футболку, серые спортивные штаны, носки. Нужно будет вернуть Белле ее вещи – жаль, постирать не успею. Переодевшись, я снова стала привычной собой, той версией, которую видела каждый день в отражении на фоне облупленной ванны у нас дома. Словно волшебные чары, владевшие мной сегодня, начали растворяться. Золушка приходит с бала, снимает красивую водолазку и возвращается к чистке камина. Но с бордовым пальто ни за что не расстанется, пока часы не пробьют двенадцатый раз!

Выйдя из ванной, я обнаружила Антона прибирающим гостиную. Телефон с трубкой на рычажках, как на иллюстрациях к детским книгам, мирно стоял на тумбочке.

– Что сказали? – спросила я, остро ощущая, как футболка липнет к влажной коже.

– Сказали, настоящий Гудвин к нам вряд ли вот так возьмет и явится. Никто не знает, как он выглядит. Он никому не показывает настоящее лицо, в том числе рядовым клановцам, а уж стражникам тем более. – Антон криво улыбнулся. – А, и еще сказали: если что-то пойдет не так, я уволен.

– Я думала, у вас людей не хватает.

– Да Павел Сергеевич так, грозится. Вадик уже сказал ему, что у тебя больше нет способностей. Теперь наш босс зол, что я вообще решил тебя найти – волноваться он не любит, а теперь ему надо беспокоиться насчет визита Гудвина.

И все из-за меня. Захотелось сказать что-нибудь хорошее, чтобы загладить вину.

– Шикарная квартира. Никогда не бывала там, где есть прямо… картины. Это твой отец?

Вообще-то картина тут была всего одна, зато большая и классно нарисованная – чей-то портрет, стоящий на комоде. Мужчина на портрете был смутно знакомый, но я так и не вспомнила, где могла его видеть.

– Нет, ты чего. Я представления не имею, кто мой отец – мама никому не сказала. А это Журавлев, основатель Стражи. Кстати, портрет спасла ты. Клановцы захватили наше здание, выкидывали вещи из окон, и ты забрала портрет, он тебе чем-то понравился.

Я страдальчески прикрыла глаза. Да когда же закончится список подвигов супер-Тани!

– Хотел его вернуть, но Павел Сергеевич сказал, чтобы я оставил его себе: он терпеть не мог всезнающий взгляд Журавлева в зале управления картой.

Ну, взгляд на портрете был довольно добродушным – как будто его круглолицый обладатель понимает в жизни все, но продолжает ей радоваться. Я фыркнула, представив, как взгляд нарисованного Журавлева всюду преследует долговязого унылого Павла Сергеевича. А потом вспомнила, что мой отец, по словам Антона, убил и его мать, и этого славного мужика. Я попыталась выбросить эти мысли из головы, наблюдая, как Антон продолжает уборку: складывает стопками расставленные повсюду грязные тарелки, собирает одежду. Заметив мой взгляд, он усмехнулся и сказал смешным голосом:

– Уж не буду, уж не буду я посуду обижать. Буду, буду я посуду и любить, и уважать.

Я непонимающе нахмурилась, и он тихо рассмеялся. Придя домой, Антон заметно расслабился, будто это его безопасное место, где все проблемы отступают.

– Вот не любишь ты поэзию! Это «Федорино горе» Чуковского. – Он виновато обвел свой бардак обеими руками, занятыми тарелками, и пошел к двери. – Поэма о плохой хозяйке, от которой ускакала посуда.

Я пошла следом, просто чтобы узнать, какая кухня в подобной квартире. Как и ожидалось, большая, с настоящей деревянной мебелью. Антон сгрузил грязные тарелки в раковину, и так занятую посудой, и пошел обратно. Я следовала за ним как домашний кот.

– Посуда уйдет, а вместо нее придет Мойдодыр, – неуверенно сказала я, указав на футболки, украшавшие спинку дивана.

Мне хотелось поддержать беседу, а стихи про злой умывальник нам с Евой когда-то читала мама. Антон одобрительно щелкнул пальцами.

– Да-да. И скажет…

Он начал было собирать одежду с дивана, но тут будто впервые осознал, в каком виде он сам, и со смешком прочел:

Антон бросил футболки обратно и скрылся со словами «Я в душ». Я поймала себя на том, что смотрю ему вслед с глупой улыбкой. В его доме было спокойно, и я осмелела настолько, что в отсутствие хозяина пошла бродить по комнатам.

Одна из них был заперта, за второй обнаружилась спальня – предсказуемо не прибранная, но уютная: темно-зеленые обои, узкая кровать, винтажный постер с машиной. Наверное, тут была комната Антона, когда его мама еще не погибла. И нет, я не стану думать о своем отце как об убийце. Антон ошибся, такого не могло быть. Бросить семью, конечно, плохо, но вот это…

Сюда Антон со своей поспешной уборкой не добрался, и я собиралась выйти, чтобы не слишком вторгаться в его личное пространство, но тут заметила на письменном столе свернутый лист ватмана, как для школьных стенгазет. Мне стало любопытно – это ведь не что-то личное, может, плакат какой-нибудь. Что рисуют в их городе на самодельных плакатах? «Волшебные двери открываются на себя, не ударьтесь лбом»?

Конечно, решение было так себе, чужое трогать нельзя. Я всю жизнь была хорошей, но этот город… Здесь я чувствовала себя такой свободной, слишком свободной – наверное, оттого, что скоро покину его навсегда. И я поступила эгоистично: подошла к столу и развернула плакат.

Там была очень мелко нарисованная от руки карта – судя по всему, центра Петербурга. Я залюбовалась. Такая тонкая работа: крохотные улочки, кое-где схематичные изображения соборов, памятников, деревьев. Подписи с названиями мест появлялись редко – и всегда в тех местах, где стояли красные крестики. Летний сад, Сад Сен-Жермен, Дом мод, улица Чайковского, Мозаичный дворик. Рядом с крестиками были небольшие подписи: «закрывали», «сидели на крыше», «купил носки», «проезжали», «проезжали», «проезжали». Я уже хотела положить карту обратно – мало ли чем Антон занимается в свободное время, может, это какая-нибудь ролевая игра – и тут вспомнила, что он горячечно бормотал в машине, пока мы ехали к фонтану. «Ну зачем ты их рушишь? Летний сад, то кафе, Дом мод».

Тут был Летний сад с надписью «дверь + шалун» поверх речки рядом.

Тут было кафе с надписью «пили кофе».

Тут была точка «Дом мод» с надписью «купил толстовку».

Рядом с каждой был красный крестик – и я поняла, что это такое. Антон составлял карту мест, где они были с супер-Таней. Искал объяснение. Красные крестики обозначали точки, где открывались бешеные двери, которые уничтожали на своем пути все. Значит, от этих мест мало что осталось.

Неужели все правда из-за меня? Или, скорее, из-за нее… Мой взгляд не мог оторваться от бесконечных маленьких историй. «Смог сам закрыть!!» рядом с точкой «пляж». «Музей Бродского, были вместе в Ночь Открытых Дверей». «Отдала мамины ключи, хотела уйти». «Ели борщ».

Из прихожей раздался двойной сигнал машинки, возвещающей об открытии очередной призрачной двери. В ванной что-то грохнуло, я выпустила края ватмана, и он упал на стол, свернувшись обратно сам, как древний свиток. Напугал меня не звук почталлиона, а мысль, что звук как-то связан со мной. Около прошлой двери я разозлилась на супер-Таню – и под землей грохнуло сильнее. Сейчас я расстроилась из-за карты, и вот результат.

Неужели… Не может ведь быть, чтобы бешеные двери открывались, когда я расстроена или злюсь? С чего им реагировать на настроение девчонки, которая в этом городе чужая?

Когда я выскочила в коридор, делая вид, что стояла тут, Антон уже выбежал из ванной мне навстречу с полотенцем на бедрах – ну спасибо, что не голый. Схватил с тумбочки почталлион и уставился на сияющий экран. Тот подсветил его лицо в полутемной прихожей.

– Набережная Мойки, 114, – прочел Антон.

Голос у него был печальный, уставший, и лицо, наверное, такое же, но в лицо я ему не смотрела. Только на голую спину, туда, где под лопаткой красовался уродливый темный след: синяк и чуть затянувшаяся рана, от которой Антон, видимо, под душем отклеил пластырь. Она выглядела куда хуже, чем я могла представить. Двери, может, Антона и щадили, а вот я не пощадила.

Антон бросился одеваться, а я так и стояла, пока он не примчался весь в черном, прыгая на одной ноге, чтобы поскорее натянуть носок. По взгляду, который Антон бросил на меня, прежде чем вылететь на лестницу, я поняла: место, куда мы едем, тоже связано со мной.

Зря он хотел вернуть меня в город. Я не решение их проблем. Я и есть проблема.