Снаружи вьюга мечется

И все заносит в лоск.

Засыпана газетчица

И заметен киоск.

Женский голос был суров и холоден.

– …Полицию вызову, быстренько вас примут! Драться, пьянствовать – это давайте-ка у себя дома. Завтра понедельник, всем на работу. Пора бы проспаться, но уж только не тут!

Я с трудом открыла глаза. Лежу в подъезде, рядом покрашенная казенной зеленой краской батарея, надо мной – женщина в спортивной куртке и дружелюбная собака с седой мордой. Лицо и шея болят, спина тоже – видимо, от лежания в неудобной позе на холодном полу. Я кое-как села, упираясь ладонями в оббитую плитку. Собака на прощание помахала мне хвостом, и женщина с ворчанием утащила ее вверх по лесенке. Они зашли в ту самую квартиру, где я только что попрощалась с отцом, вот только… Дверь была новенькая, железная, перед ней красный коврик, словно живут там теперь другие люди.

А потом я заметила кое-что еще. Прямо рядом со мной, перегораживая дорогу всем желающим подняться по лестнице, лежали две длинные ноги. Синие джинсы, белые кроссовки. Ноги были, конечно, не одни, а с хозяином. Я обернулась.

Не может быть. Невозможно.

Антон лежал рядом со мной, почему-то в незнакомой одежде. Толстовка с капюшоном, на ней ветровка. Волосы коротко подстрижены, никаких кудрей. Я рванулась к нему всем телом и схватила за лицо. Щеки теплые и колючие, на шее мерно бьется пульс, цвет лица здоровый, синяки под глазами исчезли. Я встряхнула его, и Антон застонал. Потом глаза открылись.

Они смотрели мутно, почти испуганно, и сквозь невыносимое счастье, которое затопило меня, я подумала: он меня забыл. Но если это плата за его жизнь, за последнее, самое драгоценное чудо, я заплачу ее с радостью. Буду импровизировать, скажу, что нашла его в подъезде. Отведу к Лии, а потом уйду и больше не потревожу, лишь бы он жил.

– Машина, – шепотом сказал Антон.

И заплакал – тихо, бессильно, почти не меняясь в лице, слезы просто стекали к ушам. Я не выдержала и коснулась ладонью его щеки, чтобы успокоить.

– Они вытащили меня из м…машины. – У него дрожали губы. – Скорая. Они п…приехали. Чуть не… не умер. Так с… страшно было.

Я замерла. Так вот что произошло. Я все-таки умолила силу спасти Антона, и она нашла лазейку, чтобы подправить реальность, не дать двум версиям слишком далеко разойтись. Скорая помощь, которая четыре года назад не успела вернуть Антона с того света, доехала вовремя.

В волшебном городе ходили легенды о первом артефакте – говорили, он самый могущественный из всех. Но последний превзошел даже его. До того, как я в детстве порезала ею руку, снежинка вовсе не была символом смерти. Она была любимой новогодней игрушкой моей мамы.

Антона трясло от слез, будто он до сих пор лежит в покореженной машине и ждет, что хоть кто-то его вытащит. Я осторожно вытерла его лицо.

– Тише, тише, все хорошо. Вы помните свой адрес? Я вас отведу.

Он резко перестал плакать. Глаза расширились.

– Ты опять меня забыла… – простонал он и сел, ухнув от боли в спине. – Ну что за…

И снова: не может быть. Слишком щедрый дар.

– Ты меня помнишь?! – не поверила я.

Антон схватил меня за лицо, только сейчас заметив, в каком я виде. Я поморщилась: было очень приятно, но очень больно. Гудвин знаменит своей силой убеждения, и на сей раз она была особенно наглядной. Шею трогать не хотелось, по ощущениям – сплошной синяк.

– Это Гудвин сделал? Где он?! – Антон начал вставать, я его удержала.

– Он ушел. Все закончилось.

Мы посидели, глядя друг на друга, и я внезапно оробела. Антон выглядел отлично. Теперь у него есть настоящая жизнь в настоящем мире, он может прожить ее как угодно. Больше никакой Стражи, никаких призрачных дверей. Не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным быть со мной из-за всего, что мы пережили вместе.

– Просто знай, что ты свободен, – сказала я. – Я оставлю тебе свой номер телефона. Если захочешь, напиши как-нибудь. С Интернетом ты быстро освоишься. Тебе надо разобраться с… С тем, что тебе нравится, ну и… вообще.

Антон выслушал меня снисходительно. Не кивал, не возражал, даже не хмурился.

– Знаешь, я впервые понял, зачем люди пишут на асфальте «Я люблю тебя, Таня». Если девушка забывает это по восемь раз в день, она выглянет в окно и такая: «А, точно, он же любит меня». Я куплю краску.

Меня в жар бросило. Вы посмотрите, какой шутник! Антон встал и со словами «Видеть уже не могу этот подъезд» взял меня на руки. Выпрямился. Я охнула – в основном от страха за его спину. Держал он меня и правда с трудом, но в сторону выхода двинулся решительно.

– Что ты делаешь? – шепотом спросила я и малодушно расслабилась, обняв его за шею.

Антон кое-как ухитрился нажать кнопку для выхода из подъезда, пнул дверь, и в лицо ударил прохладный, вкусный запах осенней ночи. Палые листья, морозец, и…

В первую секунду мне показалось, мир снова осыпается вокруг хлопьями, но потом я поняла: это снег. Антон поставил меня на землю, завороженно глядя на редкие снежинки. Они опускались на деревья, скамейку, горки на детской площадке – уже не те, что я видела час назад. Новенькие, разноцветные.

Было далеко за полночь, но в домах горело много огней – теплый апельсиновый свет городской ночи. На некоторых окнах мигали гирлянды. Интересно, сколько жителей этих домов в полночь ощутили, как что-то меняется?

Антон вышел из-под козырька подъезда и несколько секунд просто стоял, подставив лицо снегу. Потом посмотрел на свои руки. На пальцах было несколько колец. Антон, которого я знала, никогда таких не носил.

– Когда только очнулся, прямо чувствовал, как они достают меня из машины, – глухо произнес он. – А сейчас понимаю: это было несколько лет назад. Потом – просто пробел в памяти. Но все, что было со мной до катастрофы, помню: как учился тут в школе, гулял с друзьями. Я в основном дурью маялся, но был гораздо несчастнее, чем в обычной жизни, ну, в Страже. Ее я тоже помню. Странное чувство – будто прожил две истории, и обе мои собственные. Как ты это сделала?

Я пожала плечами. Все пережитое там, за невидимой границей, с каждой секундой отодвигалось дальше, а жизнь, обычная жизнь, казалась все более реальной. Я почувствовала, как болят нос и губы, как хочется есть и как я бесконечно, немыслимо устала.

Антон зарылся рукой в мои волосы, и я со стоном выдохнула. Затылок болел тоже.

– Тебе нужно к врачу. Сейчас мы…

– Ерунда, – тихо ответила я. – И я точно знаю, куда нам нужно.

У двух миров было много различий – но расписание петербургских троллейбусов, вероятно, когда-то высекли в камне. В кармане Антона нашлись паспорт и мобильный. На документы он с интересом взглянул, а вот телефон его, в отличие от Вадика, не заинтересовал. Часы на экране показывали 01:14.

– В выходные последний от этой остановки в половине второго отходит, – сказал Антон. – Мы с Вадиком иногда ходили здесь в бар, и он возвращался без машины. Мне-то близко пешком, а его я вечно провожал вот сюда.

Остановка была, конечно, безлюдна. Поверить, что на спящей улице появится троллейбус, было как верить в единорогов. С другой стороны, мы явились из растаявшего волшебного мира, так что не нам было рассуждать о правдоподобии.

Антон собрал со скамейки на остановке слой первого снега и приложил к моей шее. Я бормотала, как это негигиенично, а сама только думала: «Не убирай руку».

– Всегда ненавидел снег, – пробормотал Антон, поглаживая мою ключицу. – У меня было чувство, что он начал ненавидеть меня первым: вечно какая-то лажа случалась, когда он шел. Но, похоже, сегодня он меня простил.

Мы сидели рядом, глядя на дома напротив: зеленый, бежевый, красный. Все оттенки были на месте. И тут, подсвечивая фарами белоснежные хлопья в воздухе, к нам подъехал троллейбус.

Трое полуночных пассажиров таращились на нас всю поездку. Кажется, они думали, что мой спутник меня и побил. Я едва сдержалась, чтобы не пуститься в объяснения. Все трое казались заторможенными, и я подумала: что, если они из тех, к кому присоединилась копия, и пытаются совместить в голове две реальности? Не буду их тревожить.

Антона пассажиры не интересовали. Он смотрел в окно, и я поняла: он помнит город полуразрушенным, серым, со шрамами от дверей. Работой одной из его версий была защита этих улиц, и сейчас у Антона был собственный маленький хеппи-энд: любимый город больше не нуждался в спасении. Ухоженные фасады с подсветкой, редкие нарядные прохожие, новенькие машины, кафе и рестораны, рекламные афиши – все это было для него как праздник.

Судя по табличкам на домах, Литейный проспект перешел в Загородный, а мы все не сворачивали. Когда впереди показалось здание Стражи, Антон приник к стеклу. Стража – или, скорее, Витебский вокзал – была ярко подсвечена. В его мире здание вечерами казалось темной громадой, а здесь сияло, как елочная игрушка.

Троллейбус свернул, не доехав. Антон ушел к заднему окну и стоял около него, пока здание не скрылось из виду.

Дверь в квартиру Беллы была приоткрыта. Ради приличия я тихонько постучала. Никто не ответил, и мы вошли. В прихожей валялась куча обуви, из кухни лился свет и доносились голоса. Один из них был так мне знаком, что я бросилась на кухню бегом, прямо в пальто и ботинках.

– …Ничего с ней не случилось! – выговаривала кому-то Ева. – Я не хочу спать. Она придет, я знаю. Не сегодня так завтра или…

Она обернулась, увидела меня, и ее счастливый вскрик сразу перешел в испуганный. Ева объятиями чуть не повалила меня на пол, разглядывала мое лицо, обещала все кары небесные моим обидчикам, требовала аптечку. Я успокаивающе гладила ее руки, но мой взгляд был прикован не к ней. На кухне расположились четверо: Ева, Белла, Вадик и… Ох. Мать Антона. Я дала ей адрес, но она ведь сказала, что не придет. А сейчас Антон замер в дверях, она сидела за столом, и они потрясенно смотрели друг на друга.

– Ты… Ты так был одет в тот день, когда… – еле слышно начала Лия. Выбралась из-за стола и подошла к нему. Коснулась толстовки, будто не могла поверить, что это не призрак. Антон стоял как каменный. – Я помню, как ты… Как мне сказали… Но одновременно почему-то помню, что ты выжил. Тебя выписали из больницы, ты куда-то просто уехал и…

Мне показалось, она сейчас упадет. Я потянулась удержать ее, но тут Антон отмер и обнял ее, нависнув, как жираф. Ростом он точно был не в нее.

– Прости, – прошептал он. – Мам, прости.

Антон притих, даже не плакал, только жмурился. Он так долго ждал ее, так хотел найти, чувствовал себя таким виноватым и сейчас просто не мог кратко выразить всю свою тоску. Они молча цеплялись друг за друга мертвой хваткой, и я подумала: запишу все, что со мной было в том городе. Воспоминания уже ускользают, а я хочу сохранить их навсегда. И начну историю с того, что сделал Гудвин с этими двоими. А закончу тем, как они встретились.

Я глянула на Беллу и сразу поняла: она помнит все, иначе не смотрела бы на Антона как на дорогого человека, которого уже не надеялась увидеть живым. Вадик застыл рядом, не отвлекая Антона от встречи, но ясно было, что он невероятно рад ему. Вадик перевел взгляд на меня и молча поднял вверх большой палец.

Еву мои синяки волновали больше, чем торжественность момента. Она уже самовольно достала из морозилки пельмени и приложила к моему лицу.

– Папа? – с невероятной проницательностью спросила она. Я кивнула, и Ева сжала зубы. – Вернусь домой – сожгу его книги и наброски. Ты меня не остановишь.

Знаменитая табуреточка – крохотная, словно из детского набора мебели – досталась Вадику. Мне как самой пострадавшей уступили лучший стул. Ева не выпускала меня ни на секунду, Антон сел рядом с мамой.

Белла умела создать уют где угодно. Она взяла на себя общую беседу, дала мне обезболивающее, промыла ранки на лице. Поставила вариться пельмени для нас с Антоном, рассказала, как странно было очнуться здесь, в своей второй жизни.

Я смотрела на нее и мысленно улыбалась – по-настоящему не могла, слишком губы саднило. Белла отлично выглядела по сравнению с той ее версией, которую я встретила днем: стряхнула уныние, расправила плечи. Волосы по-прежнему седые, лицо изможденное, но она приоделась, и в движениях появилась та шикарная элегантность, которую мне всегда хотелось перенять.

Ее квартира казалась обиталищем одиночки – вон и ложек всего две. Но я видела: Белла в восторге от Евы, рада видеть меня, счастлива за парней. Хоть своих детей у нее и не было, сегодня к ней прибились четверо. Антон навсегда останется и ее сыном тоже, а нам с Евой и Вадиком, истосковавшимся по заботе, Белла просто необходима. Мы тоже будем заботиться о ней, хоть и будем жить в другом городе.

О возвращении в Пыреево думать не хотелось, и я вслушалась в то, что говорила Белла.

– …И он вспомнил мой домашний номер. Хорошо, что я не избавилась от стационарного телефона! В общем, Паша едет к нам. – Белла сдержанно сияла. – Представляете, на поезде. С ума сойти! Одна часть меня помнит, что способность поехать из одного города в другой – обычное дело, а другая до сих пор в шоке. Где-то есть Москва, настоящая, не на словах. Паша сказал, к трем часам ночи будет у нас на Московском вокзале. И там прямо, представляете, вокзал!

– Мне тут так нравится, – сказала Ева мне на ухо. – Давай останемся?

Я сразу поняла, что она имеет в виду не только кухню Беллы. Ох, Ева. В любой новой обстановке – как рыба в воде.

– Переехать не выйдет. У нас обеих работа, у меня учеба, – забормотала я из-под пакета с медицинским льдом, который Белла дала мне вместо пельменей. – Нечего тут… фантазировать. Давай будем практичными. Нам и жить-то негде!

– Да тут вообще другой масштаб! Цветочных магазинов в сто раз больше, чем у нас! С учебой придумаешь чего-нибудь. Вадик сказал, мы с тобой можем поселиться у Беллы, в той комнате, где он жил, ну, в том мире. До сих пор непривычно звучит! А он сам в коммуналке комнату снимает. Там, где мы с тобой его нашли.

Я отняла лед от лица. Жизнь полна проблем, даже когда опасности позади. В данный момент, например…

– С чего это Вадик имеет мнение, где нам жить? – угрожающе спросила я.

Ева сделала вид, что ушла в сестринские заботы о синяках на моем лице, но я уже воспламенилась, как фурия. Тем более что Вадик с преувеличенным аппетитом принялся за остывший пельмень, валявшийся у него на тарелке.

– Так, оба – глаза на меня! – склочным тоном начала я. – Вадик, я же тебе сказала, чтоб ты не…

– А с чего ты так в меня не веришь?! Ну ты правда думаешь, я буду обижать такую девушку? Да, моя здешняя версия совершала ошибки, но мы с ним оба хорошие парни, у меня есть работа. Клянусь, я бросил пить, и…

Я взвыла от возмущения, а потом уже и от боли в шее, которой дернула слишком резко.

– Насколько мне известно, он не веган, – язвительно сказала я Еве. – И вряд ли встает на рассвете. У тебя же все друзья такие! А насчет астрологии… Вадик, ты веришь в астрологию?

– Он не верит, – встряла Ева. – Типичный козерог.

– Он козерог даже без гороскопа, – внезапно прокомментировал Антон.

Его мама слушала нас растерянно и, судя по всему, не поспевала за интригой. Руку сына она сжимала до побелевших пальцев.

– Антон, ну хоть ты раздели мое возмущение! – Я повернулась к нему.

Он поймал мой взгляд и смешливо, мягко покачал головой.

– Ну, Тань, он правда хороший парень.

Антон выглядел таким спокойным, что на пару мгновений я потеряла нить скандала и просто влюбленно пялилась. Вадик потянулся через стол и похлопал Антона по локтю, проникновенно глядя ему в глаза.

– Антох, я вспомнил своих здешних друзей, но ты лучше всех. Молодец, что не помер. Я хочу все детали! И приходи на концерт. Ты ахнешь, как я играю.

– Жаль, конечно, что натальную карту не составить, чтобы точно узнать, как там у нас по совместимости… – философски протянула Ева, которой мое недовольство было как слону дробина. – Там такие биологические родители – у них не особо выяснишь, во сколько он родился. Может, они уже и не помнят.

– Белла! – В поисках поддержки я развернулась к ней, но Белла мирно разливала чай по своим немногочисленным кружкам.

– Ну, Вадик хороший, это железный факт. И по хозяйству всегда помогает, – сказала она, глянув на сразу растаявшего Вадика.

– Можно объединиться с вами? – обратилась я к Лии. Не хотелось, чтобы она чувствовала себя лишней. – Против меня тут заговор.

– Конечно. – У нее дрожал голос. Она столько всего пережила, что сейчас, в безопасности, ее совсем развезло. Уж я-то знала, как это бывает. – У меня нет… нет тут мнения, но я за тебя в любом случае.

«Я знаю, что ты спасла моего сына», – говорил ее взгляд. По сравнению с многолетним горем Лии моя тревога тут же показалась не такой уж и важной. Да, с Вадиком у нас есть разногласия, и все же он храбрый, верный и… Но он старше ее лет на пять! У него нет стабильной работы! Образование? Сомневаюсь! Я уже готова была уйти на новый виток негодования, когда на кухне появился новый гость, и все мысли вылетели у меня из головы.

В детстве, как раз во времена открытия первой двери, у меня была любимая телепередача «Умный дом». Шла она субботним утром, и там забавно рассказывали, как работают бытовые приборы. А еще в студию звонили люди, у которых проблемы с домашней техникой, вроде «радио само включается по ночам».

Слоган передачи гласил: «Поймем и поможем!» Вел ее дядя Лева: мужчина с располагающим, добрым лицом, какое и должно быть у ведущего детского шоу. Летом я узнала, что от чрезмерной любви к этому ведущему я наделила его в волшебном мире даром трюкача, который и помог ему основать Стражу. Мой отец когда-то выкинул его за призрачную дверь первым – минус один конкурент в борьбе за власть над городом.

И вот сейчас дядя Лева стоял на пороге кухни. Постаревший, но все еще импозантный – сразу видно, человек из шоу-бизнеса. Все умолкли на полуслове, таращась на него. Я – потому что вижу звезду своего детства, у остальных причина была своя.

– Вы… Это же вы? – Антон чуть не опрокинул стул, перешагнул через всех сидящих и подошел к нему. – Вы Лев Николаевич Журавлев, создатель Стражи. Рад познакомиться!

Антон затряс ладонь гостя в страстном рукопожатии. Лицо у него было как у фаната на рок-концерте. Ну еще бы: всю сознательную жизнь он работал в организации, названной в честь этого человека. О Журавлеве ходили легенды, его портрет висел в зале управления картой, а затем перекочевал к Антону домой. Но было кое-что еще. Я перевела взгляд на застывшую на стуле Лию, потом на искренне счастливого Антона, и слова посыпались из меня, как драже из опрокинутой коробки.

– Эм… Антон… Я забыла тебе сказать… Журавлев создал не только Стражу… – Нет, дурацкое начало, лучше сразу к делу. – Он твой отец. У них с твоей мамой когда-то был роман и… Наверное, помолчу.

Я сползла по стулу. Журавлев глянул на меня так, что я сразу поняла: это был секрет, и раскрывать его перед толпой на чьей-то кухне он не планировал. Так опозориться перед кумиром детства!

– Охренеть, – сказал Вадик, и этим, похоже, выразил общие чувства.

Белла моргала, как сова, Антон замер, и только Ева, ничуть не смущенная, повернулась ко мне и прошептала:

– Тань! Это же мужик из мема, где кот сжигает взглядом телевизор!

Я со стоном закрыла лицо руками.

– Зачем ты меня так напугала? – Журавлев подошел к Лии. Мне показалось, смотреть на Антона он боится. – Позвонила, велела приехать по этому адресу, чтобы помянуть сына. Что за метафоры! Он же не умер, просто запропал куда-то после больницы! Я рад, что с ним все хорошо, но если ты хотела нас познакомить, могла просто…

– Она не виновата. – Я вступилась за нее, хотя перебивать Журавлева после такого конфуза не хотелось.

Значит, волшебная сила подправила воспоминания всех. Те, кто знал Антона, будут думать, что он слонялся где-то четыре года, выжив после катастрофы. Но полностью стереть боль его матери сила не смогла – или не захотела. Мне ли не знать: боль делает нас теми, кто мы есть.

– Долго ты ехал, – саркастично сказала Лия, глядя на своего бывшего. – Ждал, пока семья заснет, чтобы из дома выбраться?

Журавлев насупился и все-таки глянул на Антона.

– Антон, я… Я заочно тебя знаю… – Он прокашлялся. – Хорошо выглядишь. Рад, что ты…

Ох, Лев Николаевич, начало разговоров вам плохо дается. Антон смотрел настороженно – восхищение кумиром как рукой сняло. С другой стороны, почти любой отец окажется лучше моего, так что…

– Я так любила вашу передачу! – воскликнула я, пытаясь хоть как-то сгладить неловкость.

– Да, мне она тоже нравилась. – Журавлев, кажется, обрадовался, что можно отвлечься от Антона, который взглядом прожигал в нем дыру. – На съемках было весело. Я давно уже ничего не веду, только продюсирую.

Я боролась с искушением расспросить о съемках, когда беседу решила спасти Белла.

– Лева, я бы предложила сесть, но тут некуда. – Она тепло улыбнулась. – Рада видеть тебя. Ты меня не помнишь, и все-таки…

– Располагайтесь! – Вадик встал с мини-табуреточки. – Она удобнее, чем выглядит.

Было ясно, что это вранье, но Журавлев покорно сел. Из-за стола он все равно виднелся по грудь – вот от кого Антон унаследовал рост.

– Ты когда-нибудь видел сон о призрачных голубых дверях? – спросила Лия.

– Да, что-то такое было, много лет назад, – осторожно ответил Журавлев, глядя на нее так, будто боялся ее разгневать. – Я снов обычно не помню, но тот был очень яркий.

– Ну, это был не совсем сон, – объявил Вадик, прислонившись бедрами к подоконнику.

Расположился он поближе к Еве, но у меня уже не было сил с ними бодаться. Усталость навалилась как камень, и я прикрыла глаза.

– …Настолько запомнился потому, что там у моей жизни был смысл. – Взволнованный голос Журавлева доносился будто издалека. Кажется, я пропустила большой кусок разговора. – Нет, у меня все хорошо сложилось – наша команда делает успешные научно-популярные шоу, я не жалуюсь. Но мне тот сон запомнился не дверьми, а вот этим ощущением. Всегда мечтал о большом деле жизни, ради которого будешь пахать круглыми сутками, рисковать, бороться. И чтобы это приносило реальную пользу.

– Так и было! – с жаром подтвердила Белла. – Все, что ты настроил, годами служило: приборы для изучения артефактов, комната писем, карта, почталлионы!

– Вы работаете на телевидении, да? – Звонкий голос Евы вернул разговор на шаг назад.

Я подумала, она спрашивает из вежливости, но ха, куда там. Следующие ее слова заставили меня резко проснуться.

– У вас же там найдется подработка для Тани? Она гениально делает все, что угодно. Была менеджером по продажам, сейчас стажируется в архитектурном бюро. Работает и с людьми, и с документами так, что вы с ума от нее сойдете! Ну, в хорошем смысле.

– Ева! – Я выпрямилась и сонно уставилась на Журавлева. Перед ним стояла пустая чашка от кофе, а я пропустила, когда он ее начинал. – Извините ее.

– Нет-нет, я серьезно, – оборвала меня Ева. – Антон тоже, как я поняла, сейчас без работы. Ваша помощь ему очень нужна.

– Не нужна мне его помощь! – вспыхнул Антон, и Ева холодно глянула на него.

– Класс, тогда выпусти руку моей сестры. Нет денег – нет девушки. Закон жизни.

Я хотела перебить ее, но тут заметила, что рука Антона и правда лежит на моем запястье, и все мысли, кроме этой, меня покинули.

– В общем, я про него сегодня послушала, он вроде толковый, – продолжала Ева. – А если вам нужен еще и флорист, то это будет…

– Ева!

Та посмотрела на меня ясными глазами человека, который не видит никаких препятствий на пути к тому, чего хочет.

– Какая практичная девочка, – сказал Журавлев.

– А то, – польщенно фыркнула Ева, хотя это, кажется, был не комплимент.

С другой стороны, конечно, моя школа!

– Запишите-ка все мой телефон, – вздохнул Журавлев. Мне показалось, ему приятно, что на него так рассчитывают. – Я что-нибудь придумаю.

Вид у него был очень добрый, и ребенку, который смотрел передачу «Умный дом», хотелось ему поверить. Я полезла в карман за телефоном – и наткнулась на сложенный лист бумаги. Уставилась на него. Вот единственное, что я принесла из волшебного мира: список, который дал мне Дровосек.

– Это оттуда? Что там? – тут же спросила Ева. – Какая-нибудь карта поиска сокровищ?

– Да уж, таких бриллиантов еще поискать, – проворчала я, вспомнив клановцев, и бережно убрала список обратно. – Кстати, поищем.

Мы еще долго сидели на кухне. Я просыпалась, снова проваливалась в сон. Но и сквозь дрему я ощутила, как рука, лежавшая на моем запястье, переместилась на плечо, обнимая меня, устраивая удобнее.

«Я переезжаю», – обреченно подумала я и прижалась ближе.