Ты не будешь любим и забыт не будешь.

И тебя в поздний час из земли воскресит,

если чудищем был ты, компания чудищ.

Все версии нас – это мы. Беззаботные, несчастные, плохие, хорошие. В разные моменты жизни мы бываем и лучшей версией себя, и теми, кого презираем. И вот что я поняла точно: ни одну из них не стереть навсегда. Мы можем построить себя заново, но что-то остается в нас от старых версий.

У меня был против отца только один козырь: я знала его. В волшебном городе он постарался забыть о прошлом, но все версии его – это тоже он. Здесь он был всезнающим, сдержанным, готовым к любой игре, но я помнила вечер открытия первой двери: если разозлить отца, его гнев непредсказуем и страшен. И я успешно достучалась до этой версии, когда унизила его на радио и лишила артефактов.

Гудвин ненавидит, когда его обыгрывают. Даже маленького Антона он оставил в живых не из жалости. Тот отбросил его своим даром трюкача, не дал убить себя, и папа придумал ему наказание хуже, чем смерть: жить без матери, виня себя в ее падении. Он перепрятал коробку с ключами – мне не давало покоя, насколько бессмысленно-издевательским был этот жест. Гудвин молча говорил: «Я умнее тебя, щенок».

Быть не самым умным в комнате для папы мучение, а я определенно выставила его дураком: он не успел уйти, пока у него были артефакты, задержался из жадности, а теперь вынужден ждать конца света вместе со всеми, кого презирал и кем пользовался.

Отец втолкнул меня в комнату с такой силой, что я растянулась на полу. Я приподнялась на локтях – и вздрогнула: силуэты мебели угадывались на тех же местах, где я их помнила. Я сама выбрала место для нашей встречи, не сомневаясь, что оно прибавит мне эмоций, и все же я думала, мы встретимся во дворе, а не в этой квартире. Почему здесь ничего не изменилось? Кто здесь живет?

А потом все мысли вылетели у меня из головы, потому что отец сгреб меня за волосы и задрал мне голову, чтобы мы оказались лицом к лицу.

– Чего тебе надо? – прошипел он. – Уничтожить артефакты выхода – как умно! Не знал, что ты так можешь.

Я отвела взгляд от его искаженного лица, посмотрела вокруг. Даже наша пластиковая елка на месте. Все выглядит точно, как в тот вечер.

– Чей это дом?

– Мой. В этом мире он остался моим, просто вас троих тут не было. Наконец никто на нервы не действовал. К делу. Говори, что тебе надо.

– Ничего. – Я истерически рассмеялась. Поднялась на четвереньки, глядя на него, как зверь. – Какой ты… Смешной… Решил, я позвала тебя торговаться?

– Естественно, дорогая, – сквозь сжатые зубы выдавил папа. Я видела: гнев затмевает ему разум, прямо как в тот день. Ему хочется в глотку мне вцепиться, лишь бы я заткнулась и не мешала ему, оставила в покое. – Торговаться мы оба умеем. Поздравляю, ты в выгодной позиции. Говори.

– Ты вечно заманиваешь всех в свои ловушки, но сейчас я заманила тебя, папочка. – Я заглянула ему в глаза: пародия на взгляд любящей дочери. – Мы останемся тут, нашей счастливой семьей. До самого конца. – Я безумно смотрела на него, и ненависть начала набирать обороты. – Мы никуда не уходим.

По застывшей, будто забытой на лице улыбке отца я поняла: до него потихоньку доходит, что он просчитался. Что-то происходит, но он не понимает смысла.

– Какая глупость, – холодно сказал папа. – Если уж ты открыла двери для всех этих пустых теней, естественно, ты можешь открыть одну для нас.

– Конечно, – с удовольствием прошептала я. – Но не буду.

Несколько секунд он цепко смотрел на меня. Потом развернулся и притащил из угла комнаты три огромных кожаных чемодана: старых, еще тех времен, когда чемоданы были без колесиков. Он бросил их рядом со мной, и они гулко брякнули об пол: едва слышный отголосок звука. «Гудвин скроется под занавес, весь увешанный очередными мешками денег», – сказал Антон. Как бы перекосило папу, если бы он знал: мальчик, над которым он с таким удовольствием издевался, научился отлично его понимать.

– Не волнуйся, они легальны. Деньги образца нулевых – все еще законное платежное средство, я много раз выносил их отсюда и использовал в реальности. Забирай, тут очень много: тебе хватит и на квартиру, и на всякие мелочи.

«Всякие мелочи». Как будто они могли сейчас хоть что-то для меня значить.

– А я думал, что Гудвин – страшный зверь, – сказал Железный Дровосек.

– А я думал, что Гудвин – огненный шар, – сказал Лев.

– Все это верно, и все вы ошибаетесь. Это только маски, – сказал Гудвин.

В сказке Гудвин скрывался за масками, чтобы никто не понял, какой он посредственный предсказуемый человечек. И сейчас отца искренне злило, что я не смотрю на предложенные чемоданы. Магия Гудвина утомительно однообразна – в июле я слышала те же посулы, те же обещания.

– Мало? – спросил Гудвин, теряя терпение. – В реальном мире прибавлю гораздо больше. Сколько?

Он нависал надо мной, а я по-прежнему сидела на полу, но страшно мне не было. Я блаженно улыбалась. Каждый продается, если цена хороша. Раньше и я в это верила – но как приятно стать человеком, который ничего не хочет. То, что мне было нужно – спасти Антона – не мог мне дать ни папа, ни кто-либо еще.

– Ты бы все, что у тебя есть, отдал за одну дверь, – прошептала я. – У нас с тобой ведь нет копии, мы – единственные оригиналы. Мы умрем, если не выйдем отсюда. А мы не выйдем. Забавно, да? Нет ничего, что я хотела бы у тебя купить. Давай посидим рядом, пока все не исчезнет.

И терпение отца лопнуло. Злость, которую он из последних сил сдерживал, прорвала плотину. Он схватил меня за волосы и ударил головой об пол.

– Ну, кое-что ты можешь купить, – прошипел он и приложил меня еще раз. С эмоциями папа не в ладах, прямо как я. Если уж они его побеждают, пиши пропало. – Свою жизнь, идиотка. Ты все портишь, все здесь разрушила.

Он рывком перевернул меня на спину и хлестнул по лицу. Голова бессильно мотнулась. «Давай, давай, – подумала я. – Ошибаешься, я разрушила еще не все».

– Прекрати комедию ломать! – Отец схватил меня за виски, заставляя посмотреть ему в глаза. – Головой подумай.

Трудно думать головой, когда ее с такой силой прикладывают об пол, но страх смерти лишил отца его хваленой логики. «Будьте разумны, не позволяйте эмоциям себя захватить», – говорил он в Страже, и где теперь эти принципы?

– Когда решишь, что с тебя хватит, скажи: «Хватит». – Он понял, что схема не работает, и дернул меня за волосы, пытаясь напугать хоть какой-нибудь болью. – Все в твоих руках.

Тут он прав. Все в моих руках. Я закрыла глаза и сосредоточилась. Чтобы провернуть свой трюк, мне нужно повторить то, что было в ту ночь. Я получила огромную силу, когда всем телом почувствовала: отец убил меня, это конец, я никогда не покину комнату. Сложная смесь невероятно острых чувств: страх, боль, надежда, детская вера в счастливый финал вопреки всему. Мне нужно, нужно это повторить.

В городе сотни тысяч людей. Даже пять дверей разом открыть было трудно, на них ушли все силы, – а уж открыть сотни тысяч для тех, кого никогда не видел… Я пообещала всем, что справлюсь, но моя уверенность в себе всегда была фальшивкой, я просто делала вид, будто она у меня есть.

Детская версия меня смогла создать копии всех жителей города, и я уже не потяну таких чудес, но я-архитектор, я-взрослая могу разорвать то, что осталось от моего мира, в нужных местах – и создать прорехи в виде дверей. Я убедила себя, что смогу. Каждый раз, теряя веру, надо просто поверить еще раз, и снова, и снова.

Поэтому я лежала тихо, только жмурилась от ударов, и ждала, пока меня затопит нужная степень отчаяния. У отцов есть безграничная власть уничтожать своих дочерей. Их сердца, их веру в себя. Как стать для кого-то любимой принцессой, если не была ей для единственного мужчины, который не должен был никогда тебя подвести?

Кажется, остановиться папу заставило только то, что он устал. Дышать в гибнущем мире было тяжело всем, и он уперся ладонью в пол, пытаясь перевести дыхание.

– Последний шанс, – сказал папа, задыхаясь. – Ты выведешь нас отсюда?

Я слабо мотнула головой, и он положил руки мне на шею. Инстинктивно хотелось их сбросить, но я заставила себя лежать смирно. Ужасное ощущение – я чувствовала, как мой пульс бешено отдается прямо ему в ладони. Скрыть преступление не так трудно, как кажется. Особенно там, где нет свидетелей: в мире, где мое тело никто никогда не найдет. Убивать меня было бессмысленно, но, кажется, я разозлила папу до такой степени, что о таких вещах он уже не думал. Парни из Клана не узнали бы своего невозмутимого босса в потном злобном человеке с расстегнутым мятым воротником.

В голове невыносимо зашумело, будто сосуды сейчас разорвутся, и я запоздало поняла: перестаралась. Это слишком, он правда убьет меня, это уже не игра, не трюк. Я слабо забарахталась, пытаясь уцепиться за его рубашку, но пальцы соскальзывали, глаза закрывались. Вдруг в последний момент я все-таки успею? Сотни тысяч жизней точно стоят одной моей, и не важно, что у этих душ в данный момент нет тела. Им страшно, и они мои создания. Я мысленно потянулась к ним с нежностью, как тянулась бы к Антону, если бы могла вернуть ему жизнь. Перед глазами было темно, мысли путались, но чтобы видеть мой город по-настоящему, мне и не нужно зрения. И я его увидела.

Нити, из которых он сплетен, были темно-синими, тонкими, как паутина, и сияния в них почти не осталось – как и во мне. Откуда ему взяться? Любовь потеряна, детство потеряно. Моя мать никогда не вернется, отец не полюбит меня, Антон не выживет, его мать не утешится. Я не стану великим архитектором, не научусь доверять людям. Городская Стража только закрывала двери, а не наоборот, потому что я запирала все двери, ведущие ко мне, чтобы никто не причинил мне такую боль, как отец. И ничего не вышло – тот, чью тень я видела в каждом, кто подходил слишком близко, догнал меня. От своего отца сбежать невозможно.

Но прежде, чем погибнуть здесь вместе с ним, я должна оставить для остальных двери нараспашку. У меня всегда получалось открывать их, только когда я что-то чувствовала: страх, любовь, гнев. И сейчас я чувствовала абсолютно все.

«Дарую вам двери. Будьте свободны», – подумала я, и горячая пульсация в голове прошла, все во мне успокоилось. А потом по глазам ударил яркий свет, под веками заплясали синие всполохи, тиски на моей шее разжались, и я с хрипом вдохнула.

Комнату освещал синий свет – тусклый, далекий, но мы так давно были в темноте, что он показался ослепительным. Он превратил окно, до этого почти незаметное, в сияющий прямоугольник. Отец, пошатнувшись, встал и подошел к нему. Я со стоном перевернулась на живот. Горло невыносимо болело, но мне нужно, нужно было увидеть. Я подползла ближе и встала, цепляясь за подоконник.

Во дворе, похожем на колодец, ты окружен окнами со всех сторон. И сейчас почти во всех горели ярко-синие прямоугольники. У меня бы дыхание перехватило, если бы я и так уже не дышала с трудом.

Призрачные двери открылись во всем доме и в тысячах домов города – я чувствовала это всеми нитями, которые связывали меня с моим волшебным миром. Я слабо рассмеялась, кашляя. Никогда в жизни еще не чувствовала такого триумфа.

– Я думал, ты всех давно выпустила. – Отец нахмурился. – Когда ты пришла сюда, было больше полуночи.

Понимание – самая дорогая валюта в мире, и сейчас мой отец был банкротом.

– Я знала, что ты не поймешь, – просипела я, всем телом навалившись на подоконник, чтобы не упасть. – Порядок, в котором перевозят волка, капусту и козу, важнее всего. В нем отгадка. В полночь тебе было не до того, чтобы думать, остались вокруг горожане или нет. Люди тебя не волнуют, ты бы и внимания не обратил. Ты помог мне их освободить.

Я прислонилась лбом к стеклу, жадно глядя на улицу. Эти двери не нуждались в том, чтобы их закрывала Стража – они исчезали сами, как только их единственный хозяин проходил через них. Они гасли одна за другой, как волшебные синие огни. Я представляла, как жители городских квартир делают шаг вперед, к своим двойникам. Снаружи никто не заметит, что произошло, ведь Ева не увидела вспышки, когда Вадик с Вадимом соединились. Оригиналы всех этих людей просто глубоко вдохнут, замрут на пару секунд – и поймут, что помнят и знают больше, чем только что.

«Вы во всем разберетесь, – подумала я. – Сделайте свою жизнь лучше, чем была у каждой из ваших версий по отдельности. Верю в вас. Прощайте».

Последние двери гасли, но темнота не возвращалась. Вокруг нарастал тихий звон, одна долгая пронзительная нота. Сначала мне показалось, что у меня перед глазами мелькает от удушья, а затем поняла: сияет все вокруг. Слабое сияние теперь подсвечивало стены, небо, детскую площадку под окнами, деревья, машины во дворе, предметы в комнате. По лицу отца я поняла: он тоже это видит.

Ткань мира обнажилась, он больше не мог притворяться настоящим, становясь тем, чем всегда был: миражом в пустыне, фантазией, сотканной из ничего. Воздуха резко перестало хватать – и это мне раньше казалось, что дышать тяжело! Сияние начало бледнеть, вещи вокруг размывались, как акварельные наброски. Отец опустился на пол, и я опустилась рядом с ним. В нашей комнате волшебной двери не было. Я хотела освободить всех – но не себя и не его.

Мы сидели рядом, прислонившись к стене под окном, и с хрипом дышали. Напасть на меня снова у папы сейчас уже не хватило бы сил.

Двери всегда повреждали этот мир, они ведь были моей болью, попыткой добраться до далекого отца, зовом, на который никто не являлся. И сейчас сотни тысяч дверей разорвали оставшиеся нити, уничтожив то, что оставалось от города.

– И все ради этого? – пробормотал отец, глядя прямо перед собой. – Я-то думал, зачем ты пришла сюда. Все было ради того, чтобы выпустить тени наружу?

Я улыбнулась разбитыми губами. Он никогда не поймет. В груди сдавило, и я потерла ее ладонью. Сознание уплывало, все силы ушли на последнее чудо. Я не загадывала, что буду делать, если удастся всех выпустить, и сейчас хотелось только отдохнуть.

– Такой гениальный был бизнес, а ты все угробила, – выдавил отец. – Никто не понял красоты моей идеи. Артефакты я продавал и здесь, и в реальности. Но еще я годами подпольно продавал здесь продукты, лекарства, детали для техники. Приносил их из реальности. Это была самая выгодная часть бизнеса, но Гудвин же волшебник, так что все болтали только про артефакты.

Я устало кивнула. Действительно умно. Так вот откуда у Клана новенькая одежда. Папа повернул ко мне голову, и по его взгляду я поняла: он боится. Вот теперь он точно знает, кто выиграл эту партию.

– Прошу, Таня. Я заплачу тебе, ты встанешь на ноги, поможешь сестре. Открой мне дверь.

– Знаешь, я не сразу поняла. Бешеные двери – это ведь мои подавленные эмоции, подсознание и все такое. – Говорить было физически больно, но я справилась. – Почему они не уничтожали твои места в городе, даже если я бывала там? Юсуповский дворец, эту квартиру. Только те, где мы были с Антоном. А потом поняла. – Я переждала головокружение и продолжила: – После того, как ты ушел от нас, я ненавидела не тебя. Я ненавидела себя. Не была достаточно хорошей, не смогла тебя удержать.

Мы снова и снова приносим жертвы давно свергнутым правителям своей жизни, сами уничтожаем свое будущее, свои отношения, дружбу, любовь, успех, лишь бы нас похвалили те, кто лежит в могиле, как мама, или те, кто к нам равнодушен, как папа. Сейчас отец взглянул на меня так, словно впервые в жизни по-настоящему меня увидел. И понял, что я его не отпущу. Он может предложить мне все деньги мира, переломать мне все кости, но дверь я не открою. Я могу быть такой же бессердечной, как он. Утяну его на дно и останусь там сама, зато буду знать, что отомстила.

– Это всегда была история про нас с тобой, папа. – Я сглотнула кровь. Было так тихо, сияние бледнело, форму предметов все труднее было различить. – Давай посидим так.

Никуда идти не хотелось, даже ради Евы. Она справится. Меня накрыло полное безразличие, все чувства я потратила и просто сидела как кукла, глядя в пустоту.

– Ты откроешь дверь, если я скажу, что люблю тебя? – спросил папа в последней отчаянной попытке найти ко мне подход.

Его вопрос меня неожиданно разбудил.

– Скажи, – приказала я, всем телом развернувшись к нему.

– Я люблю тебя и буду о тебе заботиться.

И тогда я почувствовала, что улыбаюсь. Всю жизнь мечтала услышать от него эти слова, но…

– Это же фальшивка. – В глазах прояснилось, а может, сияние вокруг стало ярче. – Ты врешь. Ты ничего не чувствуешь. Я столько лет думала, ты ушел, потому что я не заслуживаю любви. Но все не так. Ты просто не способен ее дать. – Сердце забилось быстрее. Только что мне казалось, что все мои чувства перегорели раз и навсегда, но это было не так. – Я была бы самым верным другом в твоей жизни, папа, а ты меня просто выбросил. Моя любовь нужна другим, и мне… Мне пора идти. Но твое желание я исполню.

Я потянула руку вперед, туда, где размазанно, как сквозь матовое стекло, виднелись книжный шкаф и дешевая новогодняя елка. Повинуясь моей руке, из воздуха проступила темно-синяя дверь. Приоткрылась.

Папа с трудом поднялся на ноги. Дотащился до двери, подозрительно потрогал сияние. Оно не обжигало.

– В чем подвох? – настороженно спросил он. – Она меня убьет?

– Если бы я хотела тебя убить, я бы сделала это здесь.

Он бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла: папа не сомневается, что магия этого места и правда уничтожила бы его, если бы я того захотела.

– И куда она ведет?

– Куда хочешь. Не забудь чемоданы.

Папа подобрал их, не отпуская меня взглядом, словно думал, что я брошусь на него, как собака. В эту минуту не осталось больше никого, кто любил бы его и кому он был бы нужен. Какое наказание может быть хуже?

Я смотрела, как он уходит. Он не тянул – боялся, что я передумаю его отпускать. Некоторые вещи не меняются: много лет назад он так же покинул меня в этой комнате, отправляясь жить дальше. Тогда он сбегал от меня в волшебный мир из реальности, сейчас наоборот. Но было и еще одно различие. Сейчас я тоже готова была оставить его позади. Рана, которую он нанес мне в тот вечер, затянулась. Наказанная девочка со щенком больше не обязана ждать помилования в углу. Она может выйти.

– Прощай, папа, – сказала я.

Огромные чемоданы, которые он крепко держал, казались призрачными, как и все вокруг нас. «А ты не пойдешь?» – спросил бы кто-нибудь другой, но я слишком хорошо знала отца. Он вовсе не хотел, чтобы я шла за ним. Ну, хоть не стал притворяться.

Папа шагнул за дверь, не оглядываясь. Синее марево поглотило его, дверь растворилась, и все предметы в комнате замигали – как лампочка, готовая погаснуть. Стало нечем дышать, и вот теперь я наконец поняла, о чем говорил Вадик: ощущение, будто стремительно теряешь кровь, только этого не заметно. Я заморгала, пытаясь сосредоточиться. Дверь. Я должна открыть ее для себя и уйти.

Эта комната, мерцающая синими искрами, сейчас казалась по-настоящему волшебной, а не мрачной, как в моих воспоминаниях.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Сила этого сияния дала так много, чудес для меня больше не осталось, я давно превысила лимит, но… Нужно ведь бороться до последнего, верно? И никогда, никогда не сдаваться. «Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал Юсуф. Логика говорила, что просить бесполезно, но мое несчастное влюбленное сердце…

– Пожалуйста, – прошептала я, едва слыша свой голос. Все предметы казались призраками самих себя. – Спаси его. Я так скучаю. Пусть мне ни в чем больше никогда не повезет, только спаси его.

Я опустилась на колени, упираясь в пол, который тоже вдруг показался зыбким. Меня душили слезы, плескались внутри, но вдохнуть достаточно глубоко, чтобы заплакать, уже не получалось.

Рядом что-то пронзительно, тонко звякнуло, я зажмурилась – вот сейчас мир и рухнет, я не успела выбраться, – но с елки просто упала снежинка. Та самая: мамина любимая елочная игрушка, которая тем вечером разбилась, а здесь осталась в виде смертоносного артефакта. Ее и быть-то здесь не могло, отец потратил этот артефакт, чтобы лишить меня силы и памяти, но сейчас снежинка опять была целой. Лежала на полу и сияла яростным, ослепительным синим светом. Ее форма казалась пугающе четкой – видно было каждый лучик, каждую кружевную деталь. Пока другие предметы таяли, она набиралась сил, словно забирала сияние у них. Елка растаяла как дым, пол комнаты был на грани того, чтобы последовать за ней. Я кое-как встала и пошла к артефакту, задыхаясь от слез и недостатка воздуха.

Эта снежинка в обоих мирах была символом смерти.

Она убила меня один раз, во второй убила мои волшебные способности, а в третий, похоже, убьет не меня. «Больше я ничего не могу дать тебе», – говорил этот мир. Я подобрала снежинку. Она была прохладной и нежной, как волшебные артефакты, которых мне никогда больше не подержать в руках.

Наверное, Антон еще жив. Наверное, ему страшно. Я ничего уже не могу создать, но уничтожу напоследок то, что люблю больше всего. Первый артефакт моего мира и последний имели одну и ту же форму, круг замкнулся.

Эта сила всегда давала мне то, что больше всего нужно, даже когда я ее не понимала. И сейчас, видимо, этим артефактом мне нужно убить Антона, чтобы не оставлять его умирать одного в гибнущем мире.

Меня душили рыдания, но я постаралась дышать пореже, чтобы не тратить воздух, и пошла к двери в комнату. Все контуры искажались, плавились. Я сообразила, что дверь уже не особо отличается от стены, и шагнула прямо сквозь стену. Какая разница? Все предметы в моем мире были просто иллюзией.

То, что недавно было копией нашего коридора, сейчас выглядело коридором, который нарисовал ребенок, причем использовал только голубую акварель: кривые стены, крупные мазки, потолок отсутствует. Да с какой стати мне искать выход из квартиры, когда самой квартиры уже, считай, нет! Я сделала шаг, пожелав очутиться рядом с Антоном, и оказалась рядом с ним.

Подъезд вокруг еще угадывался: батарея отопления на стене, входная дверь, ступени, ведущие к квартирам первого этажа. Но теперь все здесь было неплотным, мерцающим: едва обозначенные голубой акварелью очертания.

Голубой, не синей, поняла я. Боль и горечь, которые делали цвет волшебства гуще, исчезли. Все снова было таким, каким было на заре этого мира: нежно-голубым, как пыльца фей в детских мультиках.

Антон лежал на полу – ну, если бы здесь еще был пол. Глаза закрыты, но, присмотревшись, я увидела: веки трепещут, как если бы он видел сон, от которого мучительно пытается проснуться. Я позвала его по имени, и глаза медленно открылись.

Он меня не видел, смотрел сквозь, но я знала: он чувствует, что я здесь. Дыхание давалось ему с таким трудом, что дрожали ресницы. Уходить смиренно в сумрак вечной тьмы он отказывался и, похоже, жив еще был только из упрямства – в искусстве держаться до последнего Антону не было равных. Все любимые покидали его, но я вернулась, и больше никто его никогда не бросит. Наше детство уничтожил Гудвин, но теперь он нам не страшен.

– Мы остались одни в целом мире, – тихо сказала я. – Звучит романтичнее, чем есть.

Мне показалось, губы Антона слабо дернулись в улыбке. Где-то лаяла собака, хотя никаких собак тут не было. Похоже, это были звуки реальности, граница стала совсем тонкой. Я положила снежинку Антону на ладонь. Одной рукой сжала его неподвижные пальцы вокруг нее, а вторую потянула в пустоту, желая, чтобы они нашли там ручку двери. Ручка начала создаваться прямо под моими пальцами, к ней стягивались остатки сияния, тонкие, как вуаль. Трепещущий, умирающий свет.

– Я здесь, я с тобой, – прошептала я.

Сияние начало гаснуть, а с ним иссякли остатки воздуха. Я потянула на себя ручку двери, и она послушно открылась, даже придвинулась ближе, чтобы мне не пришлось вставать.

Ну, вот и все. Я оставила дверь нараспашку, потянулась к Антону и двумя руками сжала его пальцы вокруг снежинки. Мое единственное желание не могло исполниться, но я все равно пожелала ему жить: может, не здесь, не сейчас, но когда-нибудь, где-нибудь, очень долго и очень счастливо. Я наклонилась и коснулась губами его губ, сильнее сжала пальцы, и снежинка в его руке разбилась. «Мне пора идти», – подумала я, не отрываясь, и сияющий дверной проем надвинулся на меня. Законы физики не имеют значения там, где их быть не может.

Ослепительный прямоугольник собрал весь оставшийся свет этого мира – и вокруг потемнело. Проваливаясь в сияние, я вспомнила, как в тот, первый вечер у подъезда стояла машина скорой помощи, которая приехала за матерью Беллы. Волшебное сияние, которое потом спасло меня, повторяло цвет ее маячка, потому что моя фантазия подчинялась моему воображению.

И вот сейчас голубой свет слепяще мелькал вокруг прямо как те огни скорой помощи. Последние волшебные искры в нем растаяли, и этот свет стал тем, чем был в самом начале: обычной лампочкой на обычной человеческой машине. В ушах нарастал шум, похожий на сирену, и я поняла, что дышать мне больше не нужно.

«Щелкунчик», финал: Мари просыпается под елкой», – успела подумать я. Потом вокруг закричали, раздался металлический скрежет, и все потемнело.