Приношу Вам любовь свою долгую,

сознавая ненужность ее.

В комнате, где недавно все орали друг на друга, стояла гробовая тишина, хотя народу прибавилось. Сюда набились все сотрудники радиостанции, у входа застыли Дровосек с подбитым глазом и Страшила. Судя по шоку на лицах, здесь слышали каждое мое слово. Только Антон улыбался – не открывая глаз, раскинув руки по дивану. Когда я подошла ближе, он вслепую поймал мое запястье, и я вздрогнула от того, какие холодные у него пальцы.

Антон сразу выпустил мою руку, и мне захотелось сказать: «Балда, я не тебя боюсь, я боюсь за тебя». Но я промолчала. Меня трясло от пережитого, в голове было пусто. Нужно выбираться отсюда, потом поговорим.

Я сразу поняла: мнения насчет моих слов разделились. Девушка в свитере и еще пара человек смотрели на меня с благоговением, остальные – враждебно.

– Наш лучший эфир, – прошептала девушка. – Сейчас выведу на повтор запись – пусть повторяется до конца, может, кто-то пропустил – и уеду домой, к Плюше.

Очевидно, Плюша – та самая крохотная собачка, с которой я встретила ее гуляющей ночью по Коломне.

– Все так и есть? – резко спросил какой-то мужчина, глядя на меня. – Почему вы заранее это не остановили?

Антон одновременно со мной понял, что эта дискуссия заведет нас в тупик.

– Не тратьте драгоценное время, – сказал он и со стоном поднялся на ноги. – Просто сделайте как она сказала.

Он вытолкал меня в коридор, и нам вслед бросился Дровосек. Антон насторожился, но тот просто сунул мне в руку какой-то исписанный листок.

– У меня очень много денег, но я не смогу их взять, да? – лихорадочно зачастил он, сжимая мои пальцы вокруг листка. – Квартиру, машину тоже. Зря все было. Возьми, возьми. Список всех наших, кого я знаю по именам. У нас имена запрещены, только клички, чтобы полиция не накрыла. Хотя где она теперь, эта полиция! – Он мне поверил, я видела это по его горящим глазам. – Пока ты говорила, я сначала свое имя написал, но мы с пацанами вроде как друзья. Если вот это моя лучшая версия, то какая же худшая? Прошу, пожалуйста, там, в новой жизни, узнай, как я. Пожалуйста! У меня никого нет, я никому не нужен, пожалуйста, найди меня! И их тоже.

Я взяла мокрую от пота бумажку из его сведенных судорогой пальцев и убрала в карман. Вадик боялся того же – но тот хоть был благородным стражником. И правда, какие же реальные двойники у клановцев, если здесь все были лучшей версией себя? За нашими спинами нарастал шум – сотрудники радиостанции ругались друг с другом.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Кирилл.

– Я найду тебя, Кирилл. – Я слабо пихнула кулаком его шуршащий белоснежный пуховик. – Если ты меня вспомнишь, еще увидимся.

– Вы чего, рехнулись? Зачем мы даем ей уйти? – заорал кто-то из редакции. – Говорю же: если она все это начала, избавиться от нее – и проблема решится!

Голос Страшилы поддакивал, какая-то женщина плакала. Дело Вани из отдела артефактов жило: он тоже считал, что придушить меня подушкой – отличный выход. Но это не поможет. Скорее всего, мир, созданный мной, в ту же секунду исчезнет вместо со всеми жителями.

В коридор высыпала воинственно настроенная часть редакции. Они заметили меня – и Дровосек подтолкнул меня к выходу.

– Бегите, я их задержу, – выдохнул он. – Драки – моя единственная специальность.

Судя по его подбитому глазу, Страшила эту специальность освоил еще лучше, но времени на дискуссию не было. Если меня убьют сейчас, я не смогу в полночь встретиться с Гудвином. Тогда мой план провалится, и погибнут все.

Я схватила Антона за руку, и мы помчались на улицу. Антон спотыкался, длинные ноги, которые для бега всегда были преимуществом, стали непреодолимым препятствием. Когда мы вывалились из здания, позади уже стучали шаги, одному Дровосеку всех задержать не удалось. Антон, шатаясь, добрался до машины, повернул ключ зажигания. Мотор затарахтел вхолостую, Антон зашептал: «Ну давай, давай!» Страшила догнал нас и яростно ударил кулаком в стекло, пытаясь его разбить. Я поймала его полыхающий убежденностью взгляд: он правда верил, что если убьет меня, то спасется. Кто-то еще дернул пассажирскую дверцу, я сжалась, и тут машина завелась.

– Да пошли вы все, – злобно прошипел Антон и рванул с места.

Машина летела по улице так, что дома за окном сливались в размытое серое пятно. Антон ехал со скоростью, совершенно точно не разрешенной в городе. Какая тоска подгоняла его оригинал, когда он на такой скорости врезался в опору моста? Я не думала о нем как о незнакомом человеке – это тоже был Антон, мой добрый смелый защитник.

В моторе глухо стукнуло, меня швырнуло вперед, и я втянула голову в плечи, цепляясь за ремень безопасности. Осторожно разлепила глаза – и поняла, что никуда мы не врезались, просто заглохли посреди улицы. Может, бензобак опустел, а может, железный монстр, в этом мире служивший Антону верой и правдой, наконец-то сломался. Антон попытался завести его, и еще раз. Ничего не получалось. У него дрожали руки, взгляд снова и снова возвращался к часам на приборной панели. 23:25.

– Прости. Так психанул из-за этих уродов, что забыл спросить, куда тебя подвезти, – неестественно ровным голосом сказал он, глядя прямо перед собой, как будто пытался таким образом отвлечься от часов.

Улица была совершенно пуста. Фонари и окна еще горели, но краски поблекли совсем. Мы были как в черно-белом видео. Я привыкла, что все дышат через силу, и перестала замечать, но если прислушаться, по-настоящему прислушаться… То, как хрипел Антон, разбивало мне сердце.

– Улица Чайковского, 39, – сказала я, тоже таращась перед собой, чтобы не смотреть на него. – Я не помню, где мы жили в детстве, но спросила у Беллы – у реальной Беллы – где жили они. Ее маму тогда выносили из соседнего подъезда.

На словах про реальную Беллу Антон аж вздрогнул – я уловила это, даже не глядя на него. Когда повернулась к нему, он опять смотрел на часы. 23:27.

– Тут совсем близко, – светским тоном сказал он. – Минут десять пешком. Посидим пока в машине? Если, ну, не слишком неловко. Просто я не могу уйти – мне надо убедиться, что Гудвин тебе ничего не сделает.

– Я встречусь с ним одна.

В моей голове слова звучали так: «Хочу тебя защитить, экономь силы, продержись еще хоть немного». Но Антон, похоже, услышал: «Сейчас ты бесполезен и больше не нужен мне. Ты мой водитель, гид и охранник, без этого ты – никто».

– Антон… – тихо позвала я. Придумать, что сказать, было труднее, чем на радио. – Я тебя люблю, и…

– Слушай, да хватит уже! – рявкнул он. Я замерла. – Перестань это говорить! Тебе ли не знать, что мне конец. Так еще хуже! Скажи честно: если машина не заведется, я тебе сейчас для чего-то еще нужен?

– Нет, – тихо сказала я.

Остался всего один, финальный раунд нашей с отцом игры. Выиграю – спасу всех, кто еще жив, проиграю – они погибнут, а может, и я тоже. Антону в моей партии места нет. Но…

– Ну и все, – тихо сказал он и наконец посмотрел на меня. – Дай мне попрощаться с тобой и сохранить хоть каплю гордости. Я рад был знакомству. Правда. – Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его костлявые холодные пальцы провели по ней и упали. – Будь счастлива. Ты этого заслуживаешь больше всех на свете. Нужный тебе адрес найти легко. Мы на Литейном проспекте. Идешь прямо, третий поворот направо, а дальше там номера домов есть.

Он еще пару секунд смотрел на меня, потом резко открыл дверцу и вышел из машины, оставив ее открытой. Сунул руки в карманы и прямо по проезжей части пошел туда, откуда мы приехали. Я выскочила следом.

– Антон! – заорала я.

Я-то думала, главная проблема в том, что я не умею искренне показывать свои чувства, но оказалось, я в этом не одинока. О, я прекрасно понимала, что он чувствует: ему хочется кричать от страха, но как можно беспокоить своими эмоциями тех, кто рядом? Я догнала его и резко развернула к себе. Он отпихнул мои руки.

– Да отстань ты от меня! – просипел он и жутко закашлялся, согнувшись. – Вечно ищешь, над кем покудахтать! Может, хватит искать на свою голову тех, за кем надо присматривать? Сестры тебе мало? Я обойдусь.

Это было больно. И, наверное, правдиво. Я отступила, и Антон сразу как-то сдулся, будто на гнев силы тоже закончились.

– У нас всегда так мало времени, – вырвалось у меня. – Два дня в феврале, два в июле, два сейчас, в октябре. Традиция, да?

Антон бледно усмехнулся. Выглядел он как наркоман со стажем: уже не бледный, а серый, как здания вокруг.

– В следующий раз выбирай кого-нибудь в своем городе. Будете чаще видеться.

– В какой следующий раз, идиот ты несчастный? – звенящим голосом спросила я и схватила его за щеки, заставляя смотреть на себя. – Я люблю тебя. Меня убивает то, что я не могу тебя спасти. Я бы собственные ноги обменяла на то, чтобы ты выжил. Ты серьезно думаешь, что я вернусь домой и скажу: «А, сдох и ладно»?

– Мысль примерно такая, – еле слышно выдохнул Антон, глядя на меня с такой смертельной тоской, что я обняла его, прижавшись всем телом.

– Буду доводить твою мать, раз уж тебя не смогу, – прошептала я в его куртку. Она больше не пахла ничем. – Сяду у нее на пороге, и мы будем оплакивать тебя, пока не затопим весь дом.

– Всегда думал, что помру на работе. Я бы сильно удивился, если бы долго прожил, – тихо сказал Антон. – Ну и, предположим, я бы чудом попал туда, к тебе. Я и школу-то почти всю прогулял, ты в курсе? Приходил только в футбол играть. Еле аттестат дали – Павел Сергеевич постарался. Я просто всю жизнь закрывал двери. Даже мать там была бы не моя – моя погибла здесь, а там мать придурка, который себя как-то угробил. У меня ничего нет, толку тебе от меня был бы ноль. Ты заслуживаешь кого-то классного, и он у тебя будет, гарантирую. – Он сомкнул руки на моей спине. – Разрешаю вспоминать меня, когда видишь томик Бродского. В других случаях – нет.

Я молчала. Пусть болтает, что хочет. Мне казалось, я все знаю о трагедиях и разбитых сердцах, но…

– Мне нужен ты, – жалко сказала я.

– Это пройдет.

Я зажмурилась, стараясь не разрыдаться. Вся моя печаль понадобится позже. Сейчас не время.

– Не прогоняй меня, ладно? – глухо попросила я, прижимаясь щекой к его вибрирующей от хрипов груди. Все, кого Антон любил, его покинули, и остаться с ним до конца мне было необходимо как воздух. – Буду рядом, сколько смогу. Ты сказал, мне, типа, надо на ком-нибудь зациклиться, но это не потому, я…

Руки на моей спине сжались сильнее.

– Прости меня. Я такого наговорил! Помер бы от стыда, но я уже и так…

Он заглянул мне в лицо. И вот теперь, когда он ничего не скрывал, я наконец поняла то, что он пытался сказать все это время. Раньше в глубине души я все равно ему не верила: я скучная, глупо меня любить, – но вот сейчас поверила.

– Я правда тебе нравилась, – зачарованно пробормотала я.

И только потом заметила, что поставила глагол в прошедшее время, как будто Антон уже превращается в воспоминание. Антон грустно улыбнулся.

– Ты даже не представляешь, – тихо сказал он.

И поцеловал меня в губы. Целовал так, будто не может оторваться, и сквозь бурю слез внутри меня прорвалась всего одна мысль: «Это наш последний поцелуй».

– Ну все, пойдем. – Антон с трудом отстранился. Щеки у него слегка потемнели, он был бы весь красный, если бы красный цвет еще существовал. – Боюсь, буду тащиться, как дед. А тебе надо успеть к полуночи. – Он помолчал. – Мне спросить, как ты это сделаешь?

Я покачала головой. Мне достаточно было, что он не сомневается: я это сделаю.

– Но сначала… – Антон порылся в кармане, что-то вытащил и побрел к мусорке, контуры которой угадывались около навечно закрытого магазина.

Почталлион с его темным экраном сейчас казался пыльной, давно не работающей игрушкой из антикварного магазина. Антон бросил его в урну, и он тихо шмякнулся на дно. Потом достал удостоверение стражника и бросил его следом.

– Вот теперь все, – сказал он и взял меня за руку. – Всегда хотел с тобой погулять. Но так, чтобы не надо было мчаться двери закрывать. Литейный сейчас не в лучшем виде, но я его все равно люблю.

В одиночестве идти по темно-серому проспекту было бы сомнительным удовольствием, но сейчас я наслаждалась каждой секундой. Иногда Антон прислонялся к ближайшей стене отдохнуть, уже не изображая, что ему легко идти. Иногда нам попадались другие люди. Они не обращали на нас внимания: парочка безумно целовалась, печальные молодые родители гуляли с радостно скачущим по пустой улице ребенком, женщина бродила со стареньким фотоаппаратом, делая снимки, которых никто никогда не увидит. Я только сейчас заметила, что мутно-голубые хлопья вокруг больше не падают, и в первую секунду это наполнило меня надеждой – мир восстановится, Антон будет здесь в безопасности, – но потом на всей улице одновременно погасли окна, и все погрузилось в темноту.

Мы свернули на улицу Чайковского, и Антон сильнее сжал мою руку.

– Погоди-ка… Чайковского, 39… Помнишь тот вечер, когда ты впервые попала в город? В феврале?

– Нет, подзабыла, – сказала я, пытаясь за сарказмом скрыть тревогу.

Антон остановился отдышаться и указал пальцем на контуры особняка впереди, по левой стороне улицы.

– Тогда дверь открылась во дворе по адресу «улица Чайковского, 22». Там еще фигуры из советских мультиков на детской площадке. Вот этот дом.

Мне сейчас было не до ностальгии, но когда мы дотащились до дома, я поняла, к чему Антон вспомнил тот день. Он указал на дом чуть дальше по правой стороне улицы. Их разделяла проезжая часть, которую по диагонали можно было пересечь за минуту.

– А вот дом 39. – Антон резко согнулся, постоял, упираясь ладонью в колено, и выпрямился. – Ф-ух. Сердце что-то… Вход через арку.

Значит, дверь среди гаражей вывела меня почти в ту же точку, где я покинула город за пятнадцать лет до этого. У меня была догадка, почему не прямо туда же: слишком страшно. Город всегда был связан с моим подсознанием, слушался потаенных желаний и страхов, и оказаться снова во дворе, где все началось… Бр-р. Даже сейчас от перспективы начало подташнивать. Мой мозг старался избавиться от воспоминаний, забыв и сам факт того, что мы когда-то жили в Питере.

– Кстати, я один раз видел тебя голой, – сообщил Антон.

Я уставилась на него, продолжая тянуть за собой, чтобы он хоть как-то шел. Если он планировал меня отвлечь, у него отлично получилось.

– Когда?!

– Ты забыла? Тогда же, в феврале. Около котокафе. – Он тихо рассмеялся. – Мы тогда подобрали артефакт. Дурацкие очки.

О… Да, это я тоже постаралась забыть.

– Я думала, тебе не понравилось, – пробубнила я, заходя в темную арку.

– В упор не видеть очевидного, когда речь обо мне, – твой талант. Я просто смутился.

Как упоенно мы бы ругались, прожив вместе много лет! Мы вышли из арки во двор-колодец – и свет, который Антон зажег во мне этим разговором, погас.

Это был тот самый дом. Темные окна, смыкающиеся вокруг бесцветные стены, далеко вверху – кусок плохо различимого неба. Рядом с соседним подъездом тогда стояла скорая помощь, приехавшая за матерью Беллы. Рядом с нашим сидел Юсуф. Сейчас везде было пусто.

– А вот детская площадка. Ты гулял тут с мамой в тот вечер.

– Получается, вы тоже жили в Литейном округе. Еще и так близко к нам… – прохрипел Антон, и я потерла его ледяные пальцы. – До нашего дома отсюда… минут десять. Однажды мы бы точно… еще раз… встретились.

«Ты уже тогда был моей первой любовью», – подумала я. Что-то сводило нас снова и снова – и каждый раз мгновенно отрывало друг от друга, как утопающих в штормовом море.

– Зайдем погреемся, холодно, – сказала я.

А вдруг отец и вовсе не явился? Если бы пришел, сидел бы у подъезда. Мы давно не видели часов, а мне ни в коем случае нельзя было явиться слишком рано, но я чувствовала: судя по тому, с какой скоростью мы шли, сейчас как раз нужное мне время: немного за полночь.

Кодовый замок на нашем подъезде, конечно, не работал, электричество вырубилось повсюду. Внутри была чернильная тьма – и, как оказалось, высокий порог. Я перешагнула его автоматически, будто мои ноги до сих пор помнили, что он здесь, а Антон споткнулся и рухнул на колени. Удержать его я не смогла, просто опустилась рядом. Антон бессильно улегся на пол и забормотал: «Сейчас, сейчас встану». Я уперлась ладонью в ближайшую стену, попыталась поднять его – безуспешно, – и пальцы наткнулись на теплую батарею отопления. Я схватила Антона в охапку и с трудом усадила, прислонив к батарее. Он заваливался, как игрушка, и я подумала: вот он, финал «Щелкунчика», про который рассказывал Антон. Принц превращается обратно в страшненькую куклу, и Мари просыпается под елкой одна.

– Ничего-ничего, – бормотала я. – Сейчас согреешься, все хорошо.

Антон качнулся вперед, прислонившись лбом к моей голове.

– Обещай, что… не умрешь. – Он говорил так тихо, что я едва его слышала. – Тебе пора… Домой.

За моей спиной скрипнула дверь, я бешено обернулась, но звук доносился не со стороны входа в подъезд. Распахнулась дверь на первом этаже – и я узнала ее даже в темноте. Квартира, где мы когда-то жили.

По ступенькам, ведущим к входу, простучали шаги, и отец схватил меня за локоть, поднимая на ноги. Пальцы Антона скользнули по моему плечу и бессильно упали.

– Что ж ты опаздываешь?

Голос отца подрагивал от ярости. Он поволок меня за собой, я споткнулась, пытаясь обернуться к Антону, и отец сжал мои волосы, чтобы я шевелилась быстрее. Я не сопротивлялась. Сейчас он был тем, чем годами оставался в моей памяти: темной фигурой, которая уничтожит тебя и весь мир, если ее разгневать.

Он втащил меня в квартиру, и мы остались одни.