По тонкой невидимой нити,

По самой кратчайшей прямой

Бессонные птицы событий

В приемник слетаются мой.

Чтобы попасть в хранилище артефактов, нужно выйти на платформу, оставшуюся с тех времен, когда здание было вокзалом, и подойти к элегантной будке с надписью «Багажная подъемная машина». Обязательное условие: наличие Павла Сергеевича, потому что лифт, ведущий в драгоценное хранилище, подчиняется только главе Стражи. Именно это право и забрал бы у него мой отец, если бы сделка состоялась. И как мне пройти туда сейчас, когда директор, судя по всему, уже там?

Ладно, доберусь, тогда и подумаю. Я пересекла бесцветно-серую платформу, не слыша своих шагов. В городе звуки еще существовали, но в Страже была невидимая прореха, которую я создала от гнева на отца, и все разрушалось так быстро, что я почувствовала отчаяние. Где тонко, там и рвется. Где реальность уже надорвана, она продолжает рассыпаться дальше.

Здесь было тяжело дышать даже мне. Издалека пробивались далекие звуки, которым тут не место: шаги и разговоры пассажиров настоящего Витебского вокзала, объявления о поездах. Все это сливалось в неясный шорох, от которого тишина вокруг казалась еще более густой и вязкой.

Я встала перед будкой «Багажная подъемная машина». Коснулась стального цветка, на который Павел Сергеевич нажимал, чтобы вызвать лифт. Лифт послушно открылся, и я спустилась вниз. Интересно, это сила моей надежды так хорошо работает или тут все просто сломалось?

Когда двери открылись, картина передо мной предстала печальная. Мигающий слабый свет освещал ряды высоких шкафов, состоящих из маленьких выдвижных ящиков – как шкафы с библиотечными карточками. Все ящички до самого потолка были выдвинуты, пол завален письмами и карточками, на которых пишут названия артефактов. Беспорядок в самом организованном уголке Стражи никого уже не волновал. Все, что недавно было ценным, утратило важность.

На полу, прислонившись к шкафам, сидели пятеро. Белла с Павлом Сергеевичем держались за руки так крепко, что у обоих побелели пальцы. То, что рядом коллеги, их уже не смущало. Рядом полулежал мрачный Вова. На голове у него были огромные наушники с проводом, который тянулся к старому плееру. Он слушал музыку, закрыв глаза. Иван, который управлял отделом исследования артефактов, расположился поодаль, глядя на пустые шкафы так, будто оказался в своем худшем ночном кошмаре. В соседнем ряду стеллажей на боку лежала женщина в джинсах – одна из тех, кто заставлял меня расколоть артефакт-лошадку. Сейчас она, кажется, пыталась заснуть.

Увидев меня, все подняли головы, и на меня посыпались вопросы: «Где Вадик?», «Что происходит?», «Наверху совсем плохо?».

– О, это вы… – тускло произнес Павел Сергеевич. – Хорошо, что я напоследок передал права на управление зданием всем сотрудникам Стражи без исключения. Так они смогли пользоваться лифтом без меня. Здесь легче всего дышать.

Так вот почему лифт сработал – здание считает меня сотрудником. Грудь у Павла Сергеевича тяжело вздымалась. Легче здесь было только по сравнению с надземной частью Стражи, которая медленно уходила в небытие.

– Недавно отправили последнюю партию артефактов с Машей из архива. Может, они уже никого и не спасут, но пусть люди хоть порадуются напоследок, – выдохнула Белла. – Зачем мы так долго их хранили? Нужно было давно раздать все что можно.

– Те артефакты, которые Антон принес вчера… – начал Иван. Смотрел он на меня так испуганно, что выходило почти заискивающе. – Они были ценнейшие: «исцеление от душевной болезни» и «чувство радости». Их мы раздали первыми.

Значит, двери по-прежнему давали мне что-то хорошее.

– И во всем хранилище – ничего, что могло бы спасти глобально! – пробормотал Вова. – Скоро везде будет так, как здесь, да?

Его гнев был каким-то вялым, приглушенным, и я только сейчас поняла: никто из них не двигается, потому что не могут. Лица бледные, кожа влажная, дыхание слабое.

– Вы ведь уже закончили работу, почему домой не идете?! – не выдержала я.

– Я никого не держу. – Павел Сергеевич слабо улыбнулся. Снял очки и убрал в карман. Я впервые видела его без них. – Просто сказал, что хоть раз в жизни поступлю как настоящий директор Стражи. Буду на работе до последнего. Вдруг кому-то в этот печальный вечер понадобится Стража, а тут никого?

– А я ждала Вадика, – звенящим голосом сказала Белла. – И Пашу тут не оставлю.

– Меня дома все равно никто не ждет. Лучше уж с вами, козлами, тут торчать, – пробормотал Иван. – Страшно выходить. Все равно нам всем крышка, так хоть я не один.

Иван мне не нравился, но его слова что-то во мне задели. И правда: единственное, что может быть хуже, чем Апокалипсис, – это встретить его одному.

– А мне приятно, что меня позвали помогать, – тихо сказала женщина в джинсах. – У нас в бухгалтерии вечно ничего интересного. И, ну… Тоже не хочется одной сидеть.

– Семейных мы отпустили, как поняли, что работа в здании сейчас и прикончить может, – сумрачно ответил Вова. – А я остался. Я последний трюкач в городе, не могу бросить пост. Мне сказали, Вадик покончил с собой. Ну, за дверь вышел. Что бы тут все ни выдумывали, это смерть. – Он нетвердым движением достал из кармана почталлион. – И как назло, ни одного вызова. Хоть бы отвлечься…

Он устал от своей речи и прикрыл глаза. Рука с почталлионом упала.

– Так, послушайте! – Я закашлялась от того, как мало в воздухе осталось кислорода, и продолжила тише. – У меня есть идея, но я не пойму, сработает или нет. Вы мне нужны, соберитесь!

Я села на груду писем и карточек, жестом велев всем подползти ближе. И, пока они справлялись с задачей, кратко объяснила, где Вадик и что требуется от них. Возражений не последовало только потому, что возражать ни у кого не было сил. Я прикрыла глаза и убрала налипшие на потный лоб пряди. Как жаль встречать конец света с немытой головой! Соберись, Таня. Играй теми фишками, какие есть – так же делает и папа. Выжми каждую возможность из всего, что под рукой. Ты можешь только уничтожать, мир гибнет – но если сделать в нем прорехи там, где нужно, это будет уже не крах, а освобождение.

Самое ценное в городе – люди, и если они смогут отсюда выйти, как Вадик, все уже будет не так плохо. Буду в это верить изо всех сил.

– Если мы сейчас расстанемся, то… Спасибо за вашу работу, – тихо сказала я.

Артефакты в каком-то смысле тоже были порождением моего подсознания. Но именно эти люди жизнь положили на то, чтобы артефакты исполняли мечты и помогали другим.

– Не благодари, мы вчера собирались тебя казнить, – едва различимо просипел Иван. – Я сказал, что лично положу тебе подушку на лицо, если это нас спасет. Если б не Паша с Беллой, не сидела бы ты тут.

Иногда каждого побеждает его худшая версия – но лучшие версии присутствующих сейчас остались на работе до последнего. Я сосредоточилась, и все засияло синим. Почувствовала нити, из которых соткан мир. Они стали еще тоньше, почти рвались в руках. Я попыталась действовать так же осторожно, как в тот раз, когда создала прореху для себя. Но сейчас людей было слишком много, сосредоточиться сразу на пятерых не получалось, мысли путались. Так-так, надо что-то придумать…

Этот мир когда-то был соткан из боли и надежды, и сейчас надежды во мне осталось маловато. Но вот боль… Я огляделась. Нужно что-то острое. Я потянулась к руке Павла Сергеевича и стащила с нее часы. Кожа у него была холодная и влажная, как у лягушки. У застежки часов есть острая палочка, которую продевают в дырки браслета. Я приставила ее к ладони и сжала так, что боль отдалась во всем теле. Попыталась оставаться спокойной, чтобы не перестараться, потому что тогда я своим сознанием рвану нити слишком сильно. Бешеная дверь – это неаккуратный, порожденный вспышкой боли разрыв в реальности, а мне нужен хирургически точный разрез. Точнее, целых пять.

«Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал мне Юсуф. В детстве, когда я создала копии горожан, мне не нужно было стоять рядом с каждым из них, моего желания было достаточно. Дети верят в себя, пока взрослые не отнимут у них эту веру. Но та девочка, которая могла все, – по-прежнему часть меня, и я постаралась ей не мешать. Перебрала нити свободной рукой, но ничего не получалось.

И тогда я подумала: первым, что создала эта сила, придя ко мне пятнадцать лет назад, была дверь. Для сияния это привычная форма, оно повторяло ее тысячи раз, и вдруг сейчас я могу… Стараясь не чувствовать страха и гнева, я постаралась сделать в реальности небольшие разрывы, на этот раз придав им форму дверей. Понадобилось мучительное внутреннее усилие, чтобы превратить свое желание в действие, но в конце концов я всем телом ощутила: получилось.

Я открыла глаза. Вокруг сияли пять приоткрытых дверей – темно-синих, как грозовое небо, слабо мерцающих, очень тихих, пол под ними не дрожал. Каждая располагалась прямо напротив того, кому предназначалась. Все, кто был в хранилище, испуганно замерли, и я поднялась на ноги, что-то успокаивающе бормоча. Прошлась вдоль дверей. В проемах видны были искаженные синим сиянием, размытые копии присутствующих. Вторая Белла суетилась у плиты, второй Павел Сергеевич лежал, уткнувшись в телефон. Вова вел машину. Женщина печатала на компьютере. Иван стоял под душем – естественно, голый.

– Один шаг вперед, – тихо сказала я. – Посмотрите в глаза своему оригиналу, когда он заметит вас, и коснитесь его руки. Единственный, кто может спасти вам жизнь, это он, то есть вы. Старайтесь делать все с любовью. Вероятно, трюк как раз в ней, понятия не имею. Вова, аккуратно, вы за рулем. Не бойтесь. Может, еще увидимся.

Дышать стало совсем тяжело, у меня кружилась голова, об остальных и говорить нечего. Они так устали бороться за каждый вдох, что призрачная надежда на спасение, похоже, привлекла даже Вову.

Белла глянула на меня, и я прощально подняла руку. Она первой сделала шаг за дверь, следом Павел Сергеевич и остальные. Я увидела, как все пять оригиналов глубоко вдохнули, как Вадик, когда две его версии соединились. Больше ничего рассмотреть я не успела – мне стало нечем дышать, я потеряла сосредоточенность, и двери растаяли как дым.

Краски в комнате резко побледнели, свет погас. Двери всегда разрушали место, где находятся, потому что они – дыра в реальности, и вот сейчас я всем телом почувствовала это на себе. Шатаясь, я побрела к лифту. Он еще работал, только пугающе лязгал, пока мы ехали вверх. На платформе мне показалось, что я ослепла, но потом я поняла: дело в освещении. Оно вырубилось не только в хранилище, но и во всем здании. Все погрузилось в серую тьму, где уже не поймешь, настоящие стены вокруг или размытые акварельные наброски.

Стараясь не смотреть по сторонам и вдыхать как можно реже, я потащилась через просторные залы. Мне почудилось, будто издалека донесся знакомый двойной сигнал почталлиона. Наверное, где-то открылась новая дверь, но больше не было никого, кто мог бы ее закрыть. Стражи больше не существовало.

Я выбралась на улицу. Тут было легче, но отдышаться как следует не получилось. Воздух казался разреженным, будто и он постепенно таял. Все равно что чувствовать жажду, когда рядом только грязная лужа: пьешь, чтобы не умереть, но без удовольствия.

Мир выглядел печально. С неба по-прежнему падали тускло-голубые хлопья, лишенные сияния. Полоса деревьев на другой стороне улицы выглядела так, будто там листопад – но с деревьев сыпались не сухие листья, а все те же ошметки мира. И когда я обернулась на здание Стражи… Недавно оно выглядело как акварельный рисунок, но теперь на рисунок словно вылили воду.

Мимо промчался чистенький черный автомобиль – кто-то из Клана стремительно пытался покинуть город. Только когда он скрылся в темноте, я поняла, что не подумала о главном: как добраться до радиостанции? И где вообще эта радиостанция? Я надеялась, что успею обсудить это в Страже, но, когда увидела всех полумертвыми среди шкафов, стало не до прозаических вопросов.

И тут я увидела, что в мою сторону едет еще одна машина – очень знакомая. Я невольно улыбнулась. Сказала же ему не приближаться к Страже! И пусть это машина-убийца, я до последнего своего вздоха буду скучать по нашим с Антоном поездкам в ней.

Антон рывком открыл мне пассажирскую дверцу, и я заскочила внутрь. Он на меня не взглянул, смотрел только на дорогу, будто с трудом оставался в сознании. Машина слегка виляла, Антон еле справлялся с ездой по прямой линии, зато город был пуст, врезаться не в кого. Разве что в опоры мостов.

Когда Стража, которая теперь вся была сплошной прорехой, осталась далеко позади, Антону явно стало полегче.

– Все раздал. Уже направлялся на радио, решил: проеду мимо Стражи, гляну, как дела, – хрипло сказал он. – А тут ты.

– Прости, что не дала попрощаться. Белла, Вова, Павел Сергеевич, теперь они все в безопасности. Даже Иван.

Антон наморщил нос и тихо рассмеялся. Как странно: в этот последний день я слышала его смех чаще, чем когда-либо раньше.

– Вот уж за кого не волновался, – просипел он. – Слушай, когда ты все успеваешь? Мы виделись полчаса назад, как ты успела спасти столько народу?

– Недостаточно народу, – пробормотала я и потянулась к его запястью. Погладила, не мешая вести машину. – Почему не спрашиваешь, как именно я их спасла?

– Да я уже сам понял. Когда ты сказала, что Вадик в порядке. – Он закашлялся. – Ты придумала, как соединить оригинал и копию. Они все помнят?

Я кивнула. Антон удовлетворенно хмыкнул.

– Но у тебя… – сдавленно начала я, и он тут же меня перебил.

– Да ясно, ясно. У меня нет оригинала, соединять не с кем. Давай о другом: не знаю уж, зачем мы едем на радио, но их эфир превратился в царство паники и рекламы Гудвина. Помимо артефактов, его люди теперь еще и топливо продают. Народ уже понял, что отсюда не уехать, но все равно пытается. Бензин по всему городу разобрали.

– Думаешь, Гудвин еще здесь?

– Уверен, что да. Не хочет упустить жирный куш – чем ближе смерть, тем больше люди готовы платить. Он выжмет из них все и скроется под занавес, весь увешанный очередными мешками денег. Артефакты выхода у него есть, так что вряд ли он сильно торопится.

Я широко улыбнулась. Раз я смогла спасти пятерых, есть шанс сделать кое-что помасштабнее. И тот океан боли, который нужен мне, чтобы выполнить задуманное, может обеспечить только один человек. Он был уверен, что успеет скрыться, но мне придется его задержать. Я вспомнила, как растаял в моей руке артефакт в виде лошадки, и подумала: разрушать не всегда плохо, это может быть и полезным. Я сосредоточилась, пытаясь всей душой прочувствовать саму ткань мира.

– Когда ты раздавал артефакты, люди их сразу применяли? – спросила я.

– Естественно.

Значит, единственный, у кого сейчас есть запас артефактов – мой отец. Для силы, которая наполняет мой мир, расстояния значения не имеют. Чтобы ограбить папино хранилище, мне не нужно проникать в него, открывать сейфы, ломать замки. Я – и есть разрушение, и нет стен, которые защитили бы от меня. Так пусть единственный дар, который мне остался, не пропадет зря. Я выдохнула и пожелала уничтожить все артефакты, которые еще остались в моем мире.

Это оказалось так легко: артефакты всегда были порождением беззаботной детской части меня, которой нравилось дарить людям прекрасные игрушки. Но светлому волшебству больше нет здесь места. Я сразу почувствовала: дело сделано. Последнее доброе волшебство исчезло.

Артефактов выхода больше не существовало, никаких других тоже. Никто не сможет уйти, пока я не позволю. Эта мысль вызвала у меня злую улыбку, на которую Антон покосился с удивлением.

Радиостанция оказалась в Адмиралтейском районе, в который на вызов никогда больше не приедут Вадик с Беллой. Здесь цвета оказались чуть поярче, дышать было легче. Антон, жадно втягивая воздух, объяснил, что хуже всего дела сейчас в его родном Литейном округе и его окрестностях.

– Достойный финал, – просипел он, пока мы медленно ехали по улице, выискивая нужное здание, которое «где-то тут». – Ну почему ты вечно разрушаешь именно места, где нам было хорошо! У меня с июля чувство, будто бывшая сжигает наши общие счастливые фотки. Думал, ты меня ненавидишь. «Это же были счастливые моменты, ну зачем, ну фотки-то за что!»

– И много бывших сжигали твои фотки? – скандальным тоном спросила я.

Улица была абсолютно пуста, а вот окна домов горели почти все. К ночи большинство людей поняли, что уехать невозможно, и вернулись к себе: ждать конца.

– Это была метафора.

– Нет, ну правда, сколько их у тебя было?

Антон улыбнулся одними глазами, пригнувшись к рулю и продолжая выискивать здание.

– Чтобы я настолько рехнулся – ни одной. Рассказал бы подробнее, но мы приехали.

На самом интересном месте прервался! Увидев мое возмущенное лицо, Антон зафырчал, как еж, и вышел из машины.

В трехэтажном особнячке со стенами уже не различить, какого цвета кипела жизнь: вся парковка занята, в окнах свет. На крыльце стоял парень в белоснежной куртке и меланхолично покручивал на пальце ключи от машины. Он казался смутно знакомым, но узнала я его, только когда он вздрогнул и двинулся нам навстречу.

– Дровосек?! – поняла я.

Парень из Клана Гудвина, который вместе с напарником годами собирал артефакты в Литейном округе и дрался за них с Антоном. Как же хорошо, что он один!

А нет, не один.

– Страшила, – обреченно констатировала я, когда тот выскочил на крыльцо.

С этой парочкой мы сталкивались много раз, ни один из которых приятным не был. Мы с Антоном замерли напротив них, как ковбои в каком-нибудь фильме: вас двое, нас двое, да начнется битва.

К сожалению, было заранее ясно, кто выиграет. Страшила и так был мощным парнем, а со времен нашей последней встречи накачался еще больше. Дровосек в их паре был понаглее и посообразительнее, но доходягой его тоже никто бы не назвал. Дышали оба с некоторым усилием, и все же до полного истощения им явно было далеко.

Антон, худая оглобля, в драках брал скоростью и злобой, но сейчас от него можно было не ждать ни того, ни другого. В свете лампы, висящей под козырьком крыльца, он выглядел как уставший, очень больной человек с влажной кожей и провалившимися глазами. На секунду я забыла про Клан, просто испуганно пялилась на него.

Первым молчание прервал Страшила.

– Обалдеть, Гудвин был прав! Я уж думал, зря мы тут весь день торчим.

А, вот оно что… Я помотала головой, титаническим усилием заставив себя отвлечься от Антона. Поразительно, насколько умен мой отец: он предвидел, что я могу явиться на радио, и выставил охрану. Такой ум бы на какое-нибудь благое дело!

– И что он велел сделать, если мы придем? – поинтересовалась я.

Антон тем временем решил, что беседы – это лишнее, и пошел к двери, но Страшила толкнул его в грудь. Антон, который провел в потасовках всю жизнь, потерял равновесие и не упал только потому, что вовремя вцепился в перила. Я тихо зашипела.

– А ты заткнись, – равнодушно сказал мне Страшила. – Гудвин сказал, что отнял у тебя силы, ты ничего больше не можешь. И велел тебя не пускать, так что не рассчитывай.

– Бедняжка. Так веришь Гудвину, – ласково сказала я.

Страх и робость как рукой сняло. Я и в воображаемых бывших Антона готова была вцепиться, а уж этим клоунам точно не дам его трогать. Переговоры – мой конек.

– Спорим, Гудвин обещал, что спасет вас? – Я наступала на Страшилу, тот мрачно слушал. – «Когда все рухнет, я проведу вас через двери! Есть другой мир, там я вознагражу вас за верность, просто выполняйте мои инструкции до конца!»

По лицу Страшилы было ясно: все именно так. Я хохотнула.

– Вы что, тупые? Естественно, он не возьмет вас с собой! Вот главный секрет моего отца: ему плевать на людей. На вас, на меня. Не обольщайтесь.

– Он твой отец? Ха, – не поверил Страшила. Как поздно до некоторых доходят новости. – Ни шагу, а то кости переломаю.

И тогда я использовала последний аргумент.

– У вас, ребята, часто с собой какие-нибудь артефакты, тут Гудвин не скупится. Проверьте кармашки.

Страшила постучал себя по карманам. Постучал еще раз. Кажется, у меня все получилось.

– Потерял, что ли… ты тут точно ни при чем.

– Уверен?

Страшила больно вцепился мне в запястье, выворачивая его. Я поморщилась, Антон рванул ко мне, но его удержал Дровосек.

– Я знаю своего папочку. – Я нежно улыбнулась, стараясь не обращать на боль внимания. Сейчас она мне ничем не поможет. – То, что он бросит всех вас тут, и обсуждения не требует, так что пропустите-ка в студию. Не прерывайте, не вмешивайтесь, что бы я ни делала. Папа вас не спасет, а я – да.

– Отпусти ее, – внезапно сказал Дровосек, который до этого не произнес ни слова. – Пусть заходит.

Страшила яростно уставился на него, но все же отбросил мою руку от себя.

– Сдурел? У него целый день радио работает, он узнает! Гудвин ясно сказал: если она придет, сделать с ней что угодно, но не пропускать! Он же нас с собой не возьмет, если разозлим его!

В его голос прорвался искренний, отчаянный страх. Дровосек посмотрел на меня, и я вспомнила, как на крыше Стражи летом сказала ему: «Даю тебе настоящее сердце. Делай с ним что хочешь». Ну, работу сменить это его точно не вдохновило.

– Ради старых добрых времен. – Дровосек сжал руку Антона над локтем скорее дружески, чем с угрозой. – Весело было мотаться по району без всякого Апокалипсиса. Бить тебя по лицу, отнимать артефакты. Такая ностальгия! И что-то мне кажется, хеппи-энда в этот раз не будет, для нас уж точно. – Он перевел взгляд на меня. – Я тебе верю, зайка. Тогда, на крыше… Ты была как богини из комиксов. Не то чтобы меня такое заводит, но до костей пробрало. Я смотрю, задора ты не утратила, так что планирую поверить тебе еще раз. Проходи, своего друга я беру на себя.

«Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал мне Юсуф. Кто бы мог подумать, что его совету последует и мелкий бандит Дровосек. Я благодарно кивнула ему. Страшила протестовал, но Дровосек не дал ему вцепиться в меня, и мы с Антоном вошли в здание.

Мимо нас по коридору пробежали две девушки с кофейными кружками, потом, в другую сторону, мужчина с папкой. Не только стражники предпочитали оставаться на работе до конца, если их некому ждать дома. Вид у всех был довольно безумный, но задора они, по меткому выражению Дровосека, не утратили.

Антон не спросил, что мы тут делаем, не прокомментировал слова бывшего противника – напрашивался вывод, что ему совсем плохо. Я торопливо зашагала к самому шумному кабинету.

– Ну нет, ребят, это слишком грустно: «Ой, мы прощаемся с вами и уходим в радиомолчание, помирайте сами!» Пусть сигнал прервется, когда прервется, хоть на полуслове, все поймут! Но мы должны держаться до последнего. Все, пошел, сменю Ларису.

– И с рекламой Гудвина завязывай, достало слушать! – вступил женский голос. – Может, весь чемодан денег мы и не отработали, но без разницы. Что он сделает?

– Ага, там два его мордоворота в холле! – возмутился еще один мужчина. – Когда они придут нас физиономией о стол бить, кто готов получить первый?

Я влетела внутрь, и голоса сразу стихли. Передо мной был тесный кабинет, заваленный мусором, объедками, бумагами и одеждой. В конце его красовалась дверь с надписью: «Тихо! Идет эфир!», которую трио на облезлом диване дружно игнорировало.

– Вы от Гудвина? Мы не отказываемся, мы все объявим! – выпалил один из мужчин.

– Нет, я, скорее, наоборот, – сказала я. – Его знаете?

Я сделала шаг в сторону, показывая им Антона. Трио закивало. Ну еще бы те, кто отвечает за городские новости, не знали самого безбашенного стражника!

– Дайте ему сесть, лечь, чаю, плед, поесть – ему нужна помощь. А мне уступите вашу студию.

– Вы кто вообще? – рассердилась женщина.

Чтобы сократить время на объяснения, я прикрыла глаза и попыталась острее прочувствовать мир, задеть струну глубоко внутри, которая связывает нас. Пока и я, и город существуем, мы связаны, и эту связь никто не отнимет. Вокруг послышалась тихая испуганная ругань.

– Антон, помнишь? Ты – никто, и я – никто. – Все вокруг сияло мерцающим синим светом, который погас, стоило мне открыть глаза. – Вместе мы – почти пейзаж. Это про меня сейчас.

– Не, это я тут – почти пейзаж, – выдохнул он и скорее упал, чем сел на диван, который освободили для него присутствующие.

– Покажите, как пользоваться техникой, и оставьте меня, – сказала я.

Один из мужчин тихонько приоткрыл дверь с грозной надписью и энергичными жестами велел кому-то заканчивать. Подозвал меня.

– Включите здесь звук. Хочу слышать, что она скажет, – пробормотал Антон, откинувшись затылком на спинку скрипучего дивана.

Я зашла в душное помещение с мягкими стенами, где воздуха, кажется, уже не было совсем. Окон нет, освещение тусклое, за столом с кучей техники сидит молодая женщина в больших наушниках. Она глянула на меня, и я ее узнала.

Она была первой, кого я встретила в городе, невероятными усилиями попав сюда летом. Я лежала около Львиного мостика, и ко мне подошла девушка в платье с открытыми плечами и маленькой собакой на поводке. «Вам плохо? Вы чего около двери лежите? Помочь?» – спросила она.

Сколько жизней спасает доброта незнакомцев. Я улыбнулась ей, но она меня не узнала. Вместо крутого платья на ней был свитер с засохшим пятном от кофе на груди.

Отец охранял от меня радио, думая, что мне захочется прервать его рекламу, не дать наживаться на перепуганных людях. Но он не представлял, что я хочу сделать на самом деле – на это у него просто не хватило бы воображения. Блестящий ум моего отца имеет важное ограничение: все, что нельзя продать или купить, не имеет для него никакой цены.

Мужчина махнул девушке рукой, прогоняя, и она наклонилась к большому микрофону, не отводя от нас вопросительного взгляда.

– И на этом я с вами прощаюсь, дорогие слушатели. Возможно, навсегда, но не будем грустить: в студии уже наш с вами любимый диджей Серджио.

Любимый диджей быстро надел наушники, которые она передала ему, и сказал:

– Моим бархатным голосом вы сможете насладиться чуть позже. У нас в студии специальный гость с важным объявлением – если честно, сам не знаю каким. Не буду тянуть интригу, встречайте.

Он стащил наушники и боязливо протянул мне. Я надела их и села в теплое продавленное кресло. На пульте передо мной горели какие-то лампочки, наверное, кто-то меня слышал, но я не могла заставить себя произнести ни слова. Все звучало так просто в моей голове, а когда дошло до дела…

Я всегда старалась быть невидимкой. Тебя не тронут, если не заметят. И сейчас мне хотелось сбежать от ответственности, как сделал когда-то папа – просто вышел за дверь, оставив позади свою прошлую жизнь. Но я не хочу быть, как он. Буду оставаться там, где трудно: когда-то рядом с мамой, теперь рядом с Антоном – и со всеми, кто сейчас меня услышит. Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Представила, что просто выступаю у доски в строительном колледже.

– Всем привет. Вы, конечно, хотите знать, что… – Голос задрожал. О нет-нет-нет, Таня, держись. – …Что происходит. Вы уже поняли, с самим вашим миром что-то не так. И я точно знаю, что. Он не настоящий. Поэтому отсюда нельзя уехать, поэтому вы не помните себя до эпохи дверей. Я… Однажды я создала это место. И сегодня оно исчезнет.

Мужчина и девушка так и стояли в дверях студии, таращась на меня. Я боялась, они отнимут у меня микрофон, но они устали не понимать, что творится, и готовы были выслушать до конца. Я была уверена: на всех кухнях города люди сейчас слушают радио, вдруг передадут какие-то новости. И новостей для них у меня было полно.

– Это копия реального Петербурга, вы – копии его жителей, и сейчас она рушится. Снег, который вы видите – осколки самого вашего мира. Простите, что не смогла остановить катастрофу. Все, что я могу – попытаться спасти вас.

Я так живо их представляла – людей около радиоприемников. У них не было собственных отелей, новых машин, хранилища артефактов, а у некоторых, как и у меня, даже не было друзей. Как и в любом обычном городе, у них были обшарпанные квартирки, домашние животные, работа, мечты, пыль за шкафами. И вот она, единственная оставшаяся у меня суперсила, кроме разрушения: я знаю, каково быть ими, и поэтому ни за что их не брошу.

Если бы подобная катастрофа случилась в реальности, никто бы не задумался, как с ней справится простая девчонка из Пыреево. Я – проходная цифра в отчетах: училась в отстойном колледже, жила в пятиэтажке. Но никто – не никто, никто – не пейзаж. Каждая жизнь заслуживает того, чтобы ее оберегали. Гудвину все равно, что будет с копиями, но они живые, и им нужна помощь. Главное – убедить их поверить мне.

Умение говорить – мое главное оружие, и пора воспользоваться им не только для того, чтобы продать людям зубную щетку или извиниться за запоздавшие чертежи склада. Я заметила, что диджеи вышли, плотно закрыв дверь студии, и продолжила, стараясь не скатываться в бормотание.

– Город гибнет, но главное в любом городе – не здания, а люди. Я спасу вас единственным способом, который еще сработает: помогу попасть в настоящий мир и объединиться с вашей версией, живущей там. Вы станете одним человеком, у которого будут знания и воспоминания от обеих версий. – Я прерывисто вдохнула. Нужно говорить с уверенностью. – Мы покинем руины города все вместе.

Я посмотрела на круглые настенные часы. Одиннадцать часов вечера. Как в сказке, где в полночь исчезала карета и прочие дары волшебства.

– Даю вам время до полуночи, чтобы завершить дела. Час город еще протянет. В полночь я открою для каждого из вас дверь, ведущую в реальность. Если вы не шагнете в нее, растаете вместе с этим миром. Не бойтесь: дверь ведет к вам же самим, и вы с вашим оригиналом, живущим в реальности, защитите друг друга. Скорее всего, вы лучше, спокойнее и добрее его. В этом мире счастливые развязки наступали куда чаще, а еще многие из вас получали артефакты, которые помогали справляться с трудностями. Тем важнее для оригинала ваша помощь. Он поможет вам выжить, вы поможете ему стать счастливее. Скорее всего, вы почувствуете себя более цельной личностью, чем когда-либо. – Я вспомнила Вадика, и голос невольно потеплел. – Две ваши версии пятнадцать лет жили немного по-разному. Возьмите лучшее от обеих, используйте свой шанс. Знаю, это трудно, вы годами верили, что за дверью смерть, и вам понадобится вся ваша храбрость. Увидев перед собой дверь, сделайте в нее шаг. Поймайте взгляд своего оригинала и коснитесь его руки. Сделайте это с любовью и надеждой. Умоляю, поверьте в себя, поверьте, что оригинал ничего плохого вам не сделает. Он вам не враг, и даже если ему не так уж везло в жизни, он ваш самый близкий человек. Доверьтесь ему. Это просто новая глава вашей жизни. Возможно, вы уже в другом городе. Или живете в другом доме. Не бойтесь, просто осторожно оцените ситуацию. А если станет трудно – приходите на Витебский вокзал, к бывшей Страже. Он будет нашим местом встречи. – Я невольно улыбнулась. – Представляете, там это действительно вокзал! С него ходят поезда. Реальный мир не так уж плох, я сама оттуда, я знаю. Там можно ехать куда угодно. Там есть Австралия, Индия и всякие другие места. Вы же там не были? Я тоже. Вы сможете отправиться в кругосветку, поехать учиться в другой город. Общаться с теми, кто далеко, увидеть места, про которые только читали. Там можно звонить близким прямо на ходу. Там есть новая одежда и блюда, которых вы никогда не пробовали – я, например, люблю корейскую еду. Там нет Клана и призрачных дверей. Ваши близкие, которых Клан выбрасывал за двери, там живы. И хоть они не помнят свою жизнь здесь, я уверена, вы все равно будете их любить. Но…

Предстояло сказать самое сложное. Я всегда старалась быть хорошей, а сейчас я неизбежно разобью кому-то сердце. Преодолеть это чувство оказалось труднее, чем робость. Но я сказала себе: понимание – самая дорогая валюта в мире. Понимать, что с тобой происходит, драгоценно, даже если тяжело. Это лучше, чем неизвестность.

– Если в последние сутки вы чувствовали себя едва живым, ваш оригинал в реальном мире мертв. Вы единственные, кого я не могу спасти. Этот мир дал вам еще немного времени, которого не было у второй вашей версии, но сегодня оно подходит к концу. – Я с силой втянула воздух. Не думать об Антоне. Не думать. – А теперь мое финальное сообщение. Оно всего для одного человека. Я уверена, он сейчас слушает. Привет, Гудвин. Ты так уверен, что покинешь город с деньгами и артефактами, но у меня для тебя новость: ты не сможешь. – Я наклонилась к микрофону. Слова едва пробивались сквозь сжатые от ненависти зубы, и я позволила ей просочиться в мой голос. – Дверьми управляю я, и для тебя она не откроется. Решишь выйти в чужую – она убьет тебя. Мы с тобой останемся последними людьми в городе, и выйти ты сможешь, только если я тебе разрешу. Жду тебя через час на том месте, где открылась первая дверь. Пусть все закончится там, где началось. Ты и я, еще один раз. Сегодня ты заплатишь мне за все, ты, жалкий, никому не нужный кусок дерьма. – Я выдохнула и постаралась успокоиться, чтобы не расплескать ненависть раньше времени. – А всем остальным я говорю: что бы ни выдумал Гудвин за это время, не верьте ему. Ничего не покупайте, даже если он будет продавать вам спасение. Он не может вас спасти, а я могу. Положитесь на меня: я выведу отсюда всех, у кого есть оригиналы, всех без исключения, и Клан тоже. – Я перевела дыхание. Какой же тут спертый воздух. – Ну, вот теперь все. У вас есть почти час. Обнимите своих близких, успокойте животных – их, кстати, тоже берите с собой за дверь, давайте надеяться, что в реальности у вас такие же. Мне кажется, для детей помладше отдельные двери не откроются, держите их на руках. Как мы поняли, два мира поддерживали баланс новых жизней, и там они родились у вашей же второй версии, так что вы вместе соединитесь со своими оригиналами. А сейчас донесите новости до всех, вдруг у кого-то было выключено радио. Идите к соседям, проверьте ближайшие квартиры, двор, лестницы, ищите людей, не сидите одни. А в полночь будьте готовы. Ничего не бойтесь. Давайте встретим перемены лучшими версиями себя. Пока.

Я резко стащила наушники. Уши взмокли, щеки взмокли, ноги дрожали. Вокруг было ужасно тихо. Я взяла стоявшую рядом с пультом кружку с остатками чужого кофе и понюхала. Она не пахла ничем.

Часы на стене показывали одиннадцать десять. До конца света осталось меньше часа.