Я ведаю, что боги превращали

Людей в предметы, не убив сознанья.

В реальном мире за пятнадцать лет многое может измениться. Люди переезжают в другие города, продают и покупают недвижимость, отправляются в путешествия. И все же мне хотелось верить: у маленькой уютной квартиры в Коломне все та же хозяйка. Начинается вечер воскресенья, люди точно не на работе, а значит…

Адрес я помнила по табличке на доме. В последний раз я видела ее в июле – отсюда мы ехали в Стражу искать артефакт памяти. Мы позвонили в дверь, и Вадик нервно вытер вспотевшие руки об одежду.

– Жвачки ни у кого нету? – запоздало спросил он. – В смысле, не волшебной, обычной, просто чтоб я так не вонял.

За дверью прошуршали шаги.

– Вы насчет поверки счетчиков? – тревожно произнес знакомый голос. – Я же на следующую неделю вызывала!

– Белла, умоляю, откройте. Вопрос жизни и смерти. Пожалуйста! – взмолилась я.

Несколько секунд было очень тихо, потом лязгнул замок, и дверь приоткрылась. У меня сжалось сердце. Белла, в отличие от Вадика, в этом мире выглядела гораздо хуже, чем ее копия. Волосы совсем седые, морщины около рта глубже. Она была одета в поношенный халат – а нашу Беллу я видела только в стильных нарядах.

– Прозвучит очень безумно, – обреченно начала я, сообразив, что убедительную речь не подготовила. – Вы помните вечер пятнадцать лет назад, когда к вашей маме приезжала скорая помощь? Тогда еще снег шел.

Белла прислонилась головой к косяку. Трио незнакомцев на пороге ее, похоже, не пугало, но она всегда была храброй.

– Вы про ночь, когда умерла моя мать? – саркастично спросила она. – Да, что-то такое вспоминается.

Ох…

– Простите, – тихо сказала я.

Вадик за моей спиной не двигался. Белла равнодушно скользнула взглядом по ним с Евой и вернулась ко мне. Значит, в этой реальности они с Вадиком не знакомы.

– Так что вам надо?

– Во дворе была девочка в тапках и без шапки. Вы еще спросили: «У тебя все хорошо?» Помните?

Белла смотрела на меня так, будто ждет, когда я уже начну ей что-нибудь продавать.

– Это была я. И в ту ночь… – Ох, ладно, надо просто сказать это. – Появилась вторая версия реальности. Та, где все стали немного счастливее, а ваша мама не умерла. Там вы работаете в Страже, которая защищает Петербург от…

Дверь захлопнулась у меня перед носом. Вадик отодвинул меня в сторону и прижался щекой к потрепанному дерматину.

– У тебя на кухне еще есть та кривая детская табуреточка, на которой никому неудобно? – хрипло спросил он. – Когда ты развешиваешь белье, вечно роняешь прищепки. А если не можешь заснуть, встаешь почитать и читаешь прямо стоя, чтобы побыстрее утомиться. Тебя бесит, когда рукой лезут в солонку, а не сыплют соль ложкой. Ты обожаешь мандарины и…

Все версии нас – это мы. Вадик был прав: могут измениться обстоятельства, но привычки изменятся вряд ли. Дверь открылась второй раз.

– Кто вы такие? – шепотом спросила Белла.

Вадик вытер нос.

– Это очень долгая история, – с чувством сказал он.

– Вы в ту ночь заметили, что мне плохо, хотя вам и самой было плохо, – умоляюще сказала я. – И когда мы потом встретились, всегда в меня верили. На вас я точно могу положиться. Могу я оставить вам этих двоих?

– Предлагаете мне пустить в квартиру пьяного парня и какую-то девицу? – насмешливо спросила Белла.

Похоже, жизнь у нее была трудная: от ее второй версии я ни разу не слышала таких циничных ноток.

– Это моя сестра. А это… Ваш приемный сын, но из другого мира.

– Очаровательно.

– Умоляю вас. Ева первый раз в другом городе, Вадик еле на ногах стоит. Мне нужно, чтобы за ними кто-то присмотрел, пока меня не будет.

Я всю жизнь боялась сближаться с людьми, не доверяла им, не просила о помощи – а сейчас выступала с совершенно безумной просьбой, и почему-то мне даже не было неловко. Я знала Беллу, хоть эта ее версия и не знала меня. Я видела: она уже согласилась. Она всегда умела поверить чему-то большему, чем поверхностная логика.

Белла открыла дверь шире, и я сделала шаг назад. Мне пора.

– Э, погоди. Я с тобой! – возмутился Вадик.

– Нет! Тебя я уже спасла. Волка, капусту и козу надо перевозить по очереди. Прошу, доверься мне, будь тут. А, да: распустишь руки с моей сестрой – мне не понадобятся суперспособности, чтобы тебя убить.

Вадик оскорбленно развел руками. Белла слушала нас, прислонившись плечом к косяку.

– Ева. – Я умоляюще взглянула на нее. – Ключ от дома у тебя. Вот моя карточка, если я не вернусь – купи себе билет и езжай домой. Работу не прогуливай, ешь вовремя. Прости, что оставляю тебя неизвестно где, и…

Ева резким движением обняла меня и твердо сказала:

– Обещаю, со мной все будет в порядке. Я поняла, поняла, что мне нельзя с тобой туда. Иди и надери зад этому ублюдку. За меня, за себя и за маму.

Белла вздохнула и знакомым жестом помассировала шею. И тут я вспомнила важный вопрос, который чуть не забыла задать.

– По какому адресу жила ваша мама? Куда в тот день приехала скорая?

Белла глянула на меня с подозрением, но все же ответила:

– Улица Чайковского, 39. Я давно продала ту квартиру, так что если вы надеетесь…

– Спасибо! – перебила я, и Белла утомленно повернулась к остальным.

– Что я делаю, конечно… Хотите есть? У меня только пельмени, но…

– Безумно хотим! – бодро перебил Вадик и протиснулся в квартиру.

Но по короткому взгляду, который он успел бросить на меня, я увидела: ему страшно, что мы не увидимся снова. «Ты всегда был пессимистом», – подумала я и бросилась вниз по лестнице, не оглядываясь, чтобы не передумать. Открывать волшебную дверь было слишком рано – предстояло успеть еще по одному, самому трудному адресу.

Я выскочила из такси на улице без единого деревца. Влетела в арку, ведущую в знакомый двор: огромный, с детской площадкой и причудливым маленьким зданием посередине. Подлетела к подъезду Антона, поняла, что на двери кодовый замок, набрала номер его квартиры и долго слушала звон домофона. Никого.

– Вы курьер? – спросил меня женский голос. – Можете отдать сразу, не трезвоньте.

Я посмотрела на женщину с короткой стрижкой, сидевшую на скамейке около подъезда. Вспомнила, как лежала в июле на этой самой скамейке, подложив под голову сумку, и ругалась с Антоном, который свешивался со своего крохотного балкончика на четвертом этаже. Конечно, скамейка была не та же самая, скорее ее копия из другого мира, но выглядела так же.

И не только она.

Где-то в пустой квартире продолжал звонить домофон, но звук будто отодвинулся, потому что я узнала женщину. Я видела ее молодую и прекрасную версию пятнадцать лет назад – во дворе своего дома, куда она пришла погулять с сыном. А еще я видела ее на фотографии, которую Гудвин летом дал Антону. Там она была старше, почти такая же изможденная, как сейчас.

Вот он, герой этой истории, который был в ней с самого начала, который значил так много, но только сейчас впервые сам вышел на сцену. Я смотрела на эту женщину с благоговением, жалостью и ужасом. Жизнь потрепала ее хуже, чем Беллу. Одежда аккуратная, лицо ухоженное, но глаза как у трупа.

– Вы Лия. Мама Антона. – Я почувствовала, что меня душат слезы. – Вы живы!

Женщина изменилась в лице, и я решила воспользоваться идеей Вадика, чтобы сократить ту часть разговора, где меня считают сумасшедшей.

– Вы любите стихи, особенно Бродского. Хотя вы же физик, такого не ждешь! Один ваш друг в девяностые сделал тайник внутри ступени, ведущей к неработающему фонтану, про который стихотворение. У вас кухонный гарнитур из настоящего дерева, а в комнате Антона – зеленые стены. Антон, он… Он в порядке?

Но моя безумная надежда растаяла еще до того, как Лия открыла рот. Ответ был понятен по ее лицу.

– Что вам нужно? – Она глубоко затянулась сигаретой, и я только сейчас поняла, зачем она сидит перед подъездом: курит. – Говорите и уходите.

Больше всего мне нужно было, чтобы ее сын не умер. Кажется, ей тоже.

– Знаю, прозвучит дико. Есть параллельный мир, где ваш сын жив. Там открываются призрачные двери, как будто из…

– …Света, похожего на огонь газовой плиты, – пробормотала Лия, опустив на колено руку с сигаретой. – Мне приснился такой сон. Много лет назад. Очень яркий, до сих пор его помню. Что-то про волшебные двери, которые надо закрывать.

– В этом сне вы изучали их, чтобы понять, как сделать так, чтобы они закрылись раз и навсегда, – грустно сказала я, и Лия выронила окурок.

Папа говорил: все, кого выбросили за двери, сливаются с оригиналом и остаются в нем слабым воспоминанием, похожим на полузабытый сон. Ну, хоть тут не соврал. Я посмотрела на балкон четвертого этажа. Примчалась сюда в надежде, что здесь живет оригинал Антона, но его не было и никогда уже не будет.

– Что с ним случилось? От чего он…

Лия с силой потерла лицо, и я уже решила, что она меня прогонит, но она глухо ответила из-под рук:

– Разбился на машине. Я не понимаю, как я до такого довела, не понимаю, это невыносимо, четыре года прошло, а я спать не могу, ничего не могу. – Она уронила руки, глядя в пустоту перед собой. – Я все упустила, он был такой взвинченный, тревожный, я должна была понять, должна была за ним присмотреть, но мне как раз дали повышение, и я… Он мечтал о машине, сдал на права, как только восемнадцать исполнилось. Купил какую-то развалюху, гонял на ней как попало, он даже пьяным не был, просто носился как сумасшедший, не вписался в поворот, врезался в опору моста, скорая приехала, но не успела его спасти. Он же мне не рассказывал ничего, я думала, все хорошо, я не знаю, о чем он думал, что с ним творилось, почему…

Я слушала ее монотонный голос, глотающий слова, и думала об одном: вот это действительно конец. Единственный способ спасти копии – позволить им встретить оригинал лицом к лицу и соединиться с ним, но у Антона оригинала нет. Он погибнет вместе со своим городом, его смерти не избежать.

– Это была такая… облезло-коричневая машина? – устало перебила я и опустилась на скамейку рядом с ней.

Лия коротко кивнула. Что ж, значит, Антон, которого я знаю, водит свое орудие убийства. Не так уж плохо быть вечно занятым – в волшебном городе Антон тоже гонял, но там у него хоть была великая цель. А еще ему просто везло, ведь там все было чуть лучше, чем в реальности. Вадик меньше пил, Белла не так постарела. Спасать мир утомительно, но психике, похоже, благородное служение и ясный смысл жизни только на пользу. Это был мир, где счастливые развязки наступают чаще. Мир снаружи куда мрачнее.

Я безнадежно повесила голову. Четыре года назад я была занята обреченными попытками вылечить маму – и не знала, что далеко-далеко проходят похороны того самого мальчика, который когда-то отдал мне конфету на Витебском вокзале, чтобы я перестала плакать.

Мы помолчали. Лия никаких вопросов не задавала – ей было все равно.

– Он очень добрый. И очень вас любит, – тихо сказала я. Слабое утешение лучше, чем никакого. – Сделал все, чтобы вы им гордились. В том мире все наоборот – не вы его потеряли, а он вас. Не представляете, на что он шел, чтобы с вами увидеться! Он защищает город от тех дверей, и… Постойте! – Я торопливо назвала ей адрес Беллы. – Езжайте туда, хорошо? Там сейчас его лучший друг. Не вашего Антона, а моего, но не важно! Он вам все расскажет.

Лия равнодушно покачала головой.

– Даже если вы правы, даже если эти ваши параллельные квантовые вселенные существуют, там не мой Антон. Мой умер.

– Не говорите так. Все версии вашего сына – это ваш сын. – Я поймала ее взгляд. – Почему здесь он тоже был несчастным? Тут же были вы, и…

– И была так себе матерью. – Лия криво усмехнулась. – Думала о работе куда больше, чем о нем. Мне надо было зарабатывать, мы были совсем одни, и…

Вот, кстати, об этом.

– Кто его отец?

– Не важно, мы не поддерживаем связь.

– Важно. Скажите.

– Один коллега. Он был женат. – Лия насторожилась. – Стоп, в этом дело? Вы какой-то журналист? Блогер? Репортаж про него делаете? Проваливайте.

И тут меня осенило. Белла летом сказала мне: «Лия работала научным консультантом у Левы на передаче, она же физик. Ее он первой привел». Неужели…

– Его отец – Лев Журавлев?! Основатель Стражи? В реальности он вел детскую программу про технику, вы там работали. С ума сойти!

Удивление прорвалось даже сквозь мою ужасную тоску по Антону. В детстве Журавлев был моим любимым телеведущим – поэтому в волшебном мире у него появился дар трюкача. Антон его сын?! А я еще притащила портрет Журавлева к нему домой! По лицу Лии было ясно, что я угадала, но я все равно спросила:

– Он Антон Александрович Цветков. Почему тогда…

– Фамилия моя, отчество выдумала, – агрессивно ответила Лия. – Лева сказал, ребенок ему не нужен, хочешь рожай, хочешь нет. И он еще скандалил потом, что я его на похороны не позвала! Смотреть на фотки сына пару раз в год и скрывать его от жены – не значит быть отцом.

Меня накрыло такой оглушительной нежностью к Антону, таким желанием увидеть его, что я вскочила. Лия ничем не может мне помочь, она и сама-то еле держится, но если я и не могу спасти ее сына – я буду с ним до последней секунды, чтобы ему не пришлось второй раз умирать в одиночестве.

– Позвоните Журавлеву. Пусть он тоже приезжает по тому адресу. Спорим, в вашем сне про двери он был? И сам видел такой же. – Голос у меня дрожал. – Вам надо хотя бы поговорить! Антон, мой Антон, скорее всего, сегодня погибнет. Окажите ему одну услугу, ради всего, на что он был готов для вас. Оплачьте его вместе с его отцом.

Я убедилась, что двор пуст, и вытащила из кармана сияющую звездочку. Сдавила ее – с намерением, с огромным желанием, как когда-то учил Антон, – и она разбилась со слабым звоном, осыпав мою руку сияющей голубой пыльцой. Лия за моей спиной сдавленно выдохнула, когда перед нами из воздуха выросла нежно-голубая мерцающая дверь – точно такая, как в ее давнем сне.

Дверь приоткрылась мне навстречу. Я сделала шаг, представляя, как оказываюсь рядом с Антоном – даже если буду рядом в самый последний раз.

Я ступила на мостовую в незнакомом месте и завертела головой, пытаясь понять, что привело меня именно сюда. Вечер, переулок, серое здание с редкими освещенными окнами. Вот теперь, по сравнению с буйными красками реальности, невозможно было не заметить: этот мир выцвел, как фотография под слишком ярким солнцем. Меня не было часов десять, и все стало только хуже.

Сначала мне показалось, что идет снег. Невесомые прохладные хлопья легонько касались лица, но я подставила руку и поняла, что сотканы они совсем не из воды. Это были голубые хлопья осыпающегося мира, как в Страже, когда мой гнев разорвал ткань мира в клочья. И сейчас двери больше не нужны, чтобы разрушить город – он гибнет и так. Не оправился от встряски, когда отец заставил меня открыть столько бешеных дверей одновременно. Страшный снег шел медленно, редко, торжественно. Мир доживал последний день, и его увядание никуда не торопилось.

Дверь подъезда с коротким писком открылась, и вышел Антон. За ним семенила грузная растрепанная бабуля и за что-то благодарила. Он, похоже, не знал, как от нее отделаться, но и грубым быть не хотел.

При виде его у меня внутри расцвело счастье. Антон выглядел больным, исхудавшим – невозможно ведь так похудеть за полдня! – но он был жив, улыбался, просил старушку идти домой. Я бросилась к нему и повисла на шее, малодушно позволив себе такую радость. Поцеловала, сминая его губы своими, и даже – смелость, которой я себе еще не позволяла, – коснулась их языком. Антон с трудом оторвал меня от себя и жадно уставился в лицо.

– Ты вернулась?! Где Вадик?

Бабулю как ветром сдуло – прилюдные поцелуи ее смутили.

– С ним все хорошо. – Я гладила волосы Антона, порывалась снова поцеловать, но он держал меня на расстоянии.

Еще вчера я бы паниковала, что разонравилась ему, но сейчас я слишком верила в него, в себя, в нас вместе. Видимо, Антон хотел разобраться, что происходит, не отвлекаясь.

– Вадик сейчас с оригиналом Беллы и моей сестрой. Я видела твою маму. Ты правда мертв. Я знаю, как спасти остальных, но не знаю, как спасти тебя. Придумай что-нибудь!

Все это я выкрикнула ему в лицо, держа ладонями за щеки. Мой обзор новостей Антон принял на удивление бесстрастно, только складки у рта стали глубже.

– Надо закрыть, – сказал он наконец и перевел взгляд на дверь, по-прежнему мирно сиявшую за моей спиной.

Он подошел к освещенному окну первого этажа и постучал в стекло, просунув руку между прутьев железной решетки.

– Городская Стража, – сказал он, когда выглянул испуганный мальчик лет двенадцати, и показал удостоверение. – Открой в ванной кран с холодной водой и оставь дверь туда открытой. И вот это окно открой.

Мальчик с ужасом глянул на призрачную дверь, распахнул окно и скрылся. Антон подождал, удовлетворенно кивнул и вытянул руку, перебирая пальцами, будто подтягивал к себе что-то невидимое. Между прутьев решетки потянулась струя воды. Антон позволил ей выбраться на улицу, сделал неуловимое движение пальцами – и вода, набрав скорость, ударила в дверь, разбив ее на сияющие искры.

– Выключай! – крикнул он в окно и повернулся ко мне. – Видала, как научился? Думаю о тебе, и сразу получается.

– Ты меня вообще слышал?!

– Я не глухой.

Антон взял меня за лицо и поцеловал. Мы целовались как сумасшедшие – хаотично, мокро и потрясающе.

– К другим новостям, – сказал Антон, тяжело дыша, когда мы наконец оторвались друг от друга. – Павел Сергеевич притащил мешки писем прямо в хранилище артефактов и засадил всю Стражу их читать и искать по каталогу хоть отдаленно подходящие артефакты. Совпадения чаще всего отдаленные, но мы всегда экономили артефакты, вдруг идеально подходящее письмо появится, а тут раздаем все подряд. Меня и еще пару человек отправляют их развозить партиями. Ты была права – когда я держусь подальше от Стражи, мне лучше. У меня в машине еще парочка артефактов осталась, поехали?

Я посмотрела на его развалюху. Эта машина его и убила. Он умер, сдавленный покореженным металлом, а когда приехала скорая помощь, было слишком поздно. Делиться с Антоном этой ужасной историей я не стала и молча села на переднее сиденье.

– С раздачей артефактов ты классно придумала, – сказал Антон, выруливая из двора. – И Стража при деле, и людям приятно, а то все крышей едут. Во, послушай.

Он включил радио, и трагический женский голос произнес:

– …Напоминаем, что наш круглосуточный эфир называется «Хроники судного дня». За окнами нашей студии, как и за окнами ваших домов, идет пугающий снег, от которого некоторым физически плохо. Власти молчат, и ответа на вопрос, что происходит, мы не получили. Утечка радиации? Природная катастрофа? Падение метеорита? Некоторые из нас реагируют на бедствие особенно чутко. Если вы чувствуете, что вам тяжело дышать, в глазах темнеет и вас покидают силы, звоните в студию – наша горячая линия…

Антон выключил радио. В тишине я прислушалась к его дыханию – и поняла, что во время наших поцелуев он задыхался совсем не от страсти. В легких у него хрипело, будто они еле-еле справлялись с работой. Я потянула руку и положила ладонь ему на грудь, чувствуя эти хрипы даже на ощупь. Антон чуть сбросил скорость и вопросительно опустил взгляд на мою руку.

– Те, про кого говорят по радио… – Я бессильно сгребла его футболку. – Ты не единственный, с кем такое происходит. Вы мертвы в реальности, поэтому истощение мира так по вам бьет. Вы как бы… Постепенно лишаетесь среды обитания.

Антон накрыл мою руку своей, будто просил не убирать ее.

– Зато мне не придется мыть всю посуду, которая дома накопилась. Будем во всем искать плюсы.

– Антон!

– Ну что! Это даже романтично: меня уже сто раз могли грохнуть и Клан, и двери, но нет – я элегантно загибаюсь, как чахоточный петербургский поэт девятнадцатого века.

Он глянул на меня, увидел, что мне от его паясничания не смешно, и умолк. А я думала: я убиваю того, кого люблю. Если бы вчера я не потеряла контроль, а еще лучше – если бы не увидела зимой сияющую дверь среди гаражей…

Антон, как обычно, с поразительной точностью уловил ход моих мыслей.

– А тебе не кажется, что ты, наоборот, дала мертвецам шанс пожить? В реальности мы все и так бы умерли, тут уж ты была ни при чем. Этот мир поддерживал жизнь в тех, в ком ее уже не осталось. Все хорошее когда-нибудь заканчивается, Тань. Ясное дело, я не рад, но… Давай не будем особо убиваться, ладно? Мне это прямо на нервы действует. Ты нас ничего не лишаешь, ты дала нам шанс, и лично я потратил его с пользой.

Я молчала, и Антон снова тихонько включил радио.

– Весь день их катастрофические хроники слушаю. Знаешь, что заметил? На горячую линию звонят в основном старики – похоже, какие-то болезни, убившие их в реальности, тут до них не добрались. Но всего одна мать позвонила насчет своего задыхающегося младенца. Похоже, мир каким-то образом поддерживал баланс по количеству родившихся детей. Еще я боялся услышать голоса каких-нибудь знакомых, но, кажется, все, кого я знаю, живы. Моя теория: большинство тех, кто умирал, делали это в обоих мирах одновременно, чтобы реальности не расходились слишком далеко.

– Ты не спрашиваешь, что с тобой случилось.

– Легче же мне от этой истории не станет? – Он грустно покосился на меня, и я покачала головой. – Понятно. Мама сильно переживает?

– Мне кажется, она уже почти оправилась, – соврала я. Кому захочется, чтобы его любимые страдали? – Ей лучше. Она справляется.

Антон нежно покосился на меня, и я безнадежно подумала: «Хочу, чтобы ты так смотрел на меня еще много лет».

– Я твое вранье различаю мгновенно, можешь силы на него не тратить. О, и кстати, о вранье! Ну-ка, может, прямо сейчас передают…

Антон сделал погромче и удовлетворенно кивнул.

– …Спонсор нашего эфира – Гудвин. Сомнительный тип, и все же мы напоминаем вам: сегодня у него уникальная акция. Каждый желающий может исполнить свою мечту, купив что угодно из его каталога артефактов со скидкой двадцать процентов. Предложение действует до полуночи, изучить ассортимент и оформить покупку вы можете в доме Вавельберга.

Антон сердито вырубил радио.

– Долбят про это несколько раз в час. Сколько же он им заплатил! Вообще радио у нас неплохое, я слышал, Гудвин пытался купить их верность, а они не продались. Но тут, похоже, предложение было космическое.

– Оно окупится, – мрачно сказала я. Как же похоже на папу: знать, что происходит, не сказать никому и пользоваться страхом людей, чтобы заставить их покупать! – Уверена, цены за артефакты он назначает тоже космические, скидка – просто уловка. Когда такое творится, людям становится не жаль своих сбережений.

Антон тихо рассмеялся, закашлялся и засмеялся снова.

– Но мы его опередили. Начали бесплатно раздавать артефакты, чем он начал свою торговлю. Из-за нас он кучи клиентов лишился.

Я не понимала, что его так насмешило: он никак не мог успокоиться. На мой вопросительный взгляд Антон, задыхаясь, ответил:

– Вы с Гудвином – как две стороны одной медали. У меня каждый раз просто башню сносит от того, насколько вы похожи.

– Ну спасибо!

– Правда же! Вы действуете одинаково, просто он всегда делает это ради себя, а ты ради всех, кроме себя. – Антон притормозил в очередном дворе. – Момент.

Он скрылся в подъезде, сутулясь как никогда: пошел отдавать кому-то артефакт. Мне теперь было так некомфортно в машине-убийце, что я из нее тут же выскочила.

– Ах ты, гений, – пробормотала я, глядя Антону вслед. Один вопрос не давал мне покоя, и он принес ответ на блюдечке. – Если уж мы похожи, я сделаю то же, что и отец, но наоборот. Вот только сначала… Спасибо, Антон.

К тому времени, как Антон вышел, я уже остановила водителя, который ехал мимо на машине, забитой каким-то скарбом, и потребовала отвезти меня в Стражу. Он бы скрылся, но я упиралась ладонями в передний капот, не давая ему шанса, хотя он не глушил мотор и ругался.

– Эй! – крикнул Антон от подъезда и закашлялся, тут же сорвав ослабевший голос.

– Я в Стражу! Развози остальные! – крикнула я. – Потом езжай на вашу радиостанцию, слышишь? На радио! Встретимся там!

Антон страдальчески наморщил лоб. Его лицо ясно говорило, что мою идею он не понял. Я послала ему воздушный поцелуй и ввалилась на переднее сиденье, чуть не придавив чемодан, который водитель едва успел стащить вниз.

Добравшись до Стражи, я сообразила, почему стражники засели сортировать письма именно в хранилище. Оно было на подземном этаже – и благодаря этому, похоже, еще существовало.

Целый кусок здания просто отсутствовал. Часть фасада, где раньше был общий зал стражников, выглядела призрачной, едва различимой. Уже не камни, не кирпичи, не стекла, просто контур, слабо обозначенный висящими в воздухе мутно-голубыми ошметками волшебства. Остальное здание Стражи тоже казалось нечетким, как акварельный рисунок.

Водитель забыл ворчать и расширившимися глазами уставился на эту картину.

– Конец света… – выдохнул он. – И уехать отсюда нельзя, все так говорят. Зря я верю как идиот. – Он указал на книги, цветок в горшке и пакеты, теснящиеся на заднем сиденье. – Я бы вернулся домой, но одному там сидеть еще хуже. Это какая-то ядерная катастрофа? Мы умрем?

Разубедить его у меня не было сил.

– Держите радио включенным, – сказала я и выбралась на пустую улицу, лишенную звуков, запахов и красок.

Вокруг была ватная тревожная тишина, которую совершенно не разбавляли едва различимые, потусторонние звуки оживленного дорожного движения.