Был блаженной моей колыбелью

темный город у грозной реки.

Мы вышли из машины на безопасном расстоянии от двери, и даже отсюда было ясно: дар Антона тут не помог бы, как и жвачки Вадика. Воды поблизости не наблюдалось, дождь закончился еще вчера, было серенькое осеннее утро. Причем здесь оно было сереньким в буквальном смысле.

Квартал, по которому мы ехали, не пострадал, если не считать паникующих людей на улицах. Они рассовывали свой скарб по багажникам старых машин, куда-то торопливо шли, одна женщина просто стояла посреди улицы и рыдала, прижимая к себе маленькую собаку. Та виляла хвостом, тревожно навострив черные уши. А вот место, где мы оказались, было совершенно лишено красок, да и вообще от него мало что осталось. И все равно я его узнала.

Это был один из фасадов здания, которое называли Никольскими рядами: огромный, на целый квартал, старинный рынок, весь первый этаж – просторная аркада. Когда-то я закрыла здесь дверь, за которую Клан пытался выкинуть прохожего. Я помнила, что рядом с этим рынком есть пересечение то ли рек, то ли каналов, но мы сейчас были от них далеко, вряд ли Антон в его-то состоянии дотащил бы сюда воду. Фасад я помнила бледно-желтым – сейчас то, что от него осталось, было серым. Из машины мы вышли поодаль, пешком добрались до разлома и остановились у его края. Он шел широкой линией, разрезая прекрасное здание пополам.

Дверь была на уровне крыши – тут бы и раздвижная пожарная лестница не помогла. Вокруг во все стороны тянулось много метров пустоты, далеко внизу – земля и обломки, вдалеке, по бокам – остатки здания. Дверь сияла синим, как драгоценный камень, который сам взорвал вокруг себя сейф.

Зрелище было пугающее, но я твердо велела себе сосредоточиться на том, о чем много думала долгой ночью, ощущая рядом мерно дышащее тело Антона. И бешеные двери, и прореху в Страже создала я: какая-то часть меня, которую я изгоняю, презираю и пытаюсь скрыть даже от себя. Но я же создала в этой фантазии все прекрасное и доброе, что сейчас хотела защитить: улицы, людей, артефакты.

Вспомнить забытое я смогла, когда почувствовала себя сразу всеми своими версиями – вдруг поможет и теперь? И я смотрела, не отводя глаз, на дело рук своих. Разлом продолжал осыпаться мне под ноги, и я сделала несколько шагов назад. Если прислушаться, вокруг можно было различить слабый гул голосов. Сегодня воскресенье, жители настоящего Петербурга гуляют по нарядной улице и понятия не имеют, что творится у нас на том же самом месте.

Я вытянула вперед руку, пытаясь коснуться двери через огромное расстояние, которое нас разделяло. «Мы не враги, – подумала я. – Все, что есть в этом мире – часть меня. Это все я. И дверь – тоже». Белла и Павел стояли за моей спиной неподвижно, как статуи. Я думала, никто и никогда не будет добр ко мне, потому что однажды я подвела папу, он ушел из-за меня, но сейчас, здесь… Ко мне были не просто добры – мне доверяли свою жизнь, а это куда больше.

Чтобы все починить, нужно восстановить целостность того, что было сломано первым: меня самой. У всех моих версий были проблемы. Маленькая Таня горевала по отцу и не могла ни с кем этим поделиться. Офисная Таня делала работу, которую не любит. Таня из колледжа училась на архитектора, только чтобы стать ближе к отцу, которому нет до нее дела. Супер-Таня не верила, что ее можно полюбить, и не замечала, когда влюбилась сама. Все они боялись на кого-нибудь положиться после того, как отец предал их доверие. Но сейчас, чтобы спасти всех, мне оставалось только положиться на того, кем я много раз неуклюже пыталась стать: на лучшую версию себя. Поверить, что у меня есть будущее. Настоящее, полное доверия и безопасности. Ни одна версия меня никогда не верила, что такое возможно, и мне стало так мучительно жаль их всех, несчастных, одиноких, хранивших за закрытой дверью столько боли, что она могла бы уничтожить целый мир. Всех наказанных девочек пора было выпустить из угла, где они стояли.

Отец может отнять у меня что угодно, даже жизнь. Но он никогда не отнимет мою связь с этими девочками и с этим миром. Наши узы священны и нерушимы. Я никогда не могла позволить себе чувствовать все, что чувствую, но вот сейчас время пришло.

«Вы не виноваты. Вы старались как могли. Давайте справимся вместе, и я обещаю, я никогда больше не запру вас под замок», – подумала я, вспоминая их всех. Опустилась на колено и коснулась мелко подрагивающего асфальта, как будто хоронила их печали на развороченной площади, в ненастоящей земле – во имя будущего, которое начнется прямо сейчас.

Асфальт засиял синими искрами. Земля перестала дрожать, все под ней успокоилось, как успокоилось что-то и во мне.

Это мой мир. Волшебная фантазия ребенка, который хотел сделать счастливыми всех, не только себя. И чтобы починить мир, для начала мне надо увидеть его суть такой, какая она есть. Я больше не могу создавать, но… «Сила просто есть, как зрение – а потом ты сам выбираешь, на что хочешь смотреть», – сказал Юсуф. И сейчас я хотела видеть, чем этот мир был на самом деле.

Все вокруг слабо замерцало синими искрами: руины, здания, дорога, сам воздух. Мир послушно показался мне таким, какой есть: ненастоящим, бесплотным, сплетенным из мерцающих синих нитей, которые в каком-то смысле – тоже я, потому они и отзываются на мои желания и страхи. Я подцепила искрящиеся переплетенные нити рукой, и они потянулись за моими пальцами. Вчера в Страже я силой своего отчаяния рвала эту ткань на клочки, но сейчас просто касалась ее, пытаясь выяснить, что еще могу делать с ней. Я попыталась силой желания сплести обратно отсутствующую часть здания – увы, такой власти у меня больше не было. Попробовала залечить уродливый разрыв нитей, который маскировался под форму двери, но и этого не смогла.

Кто-то за моей спиной потрясенно втянул воздух. Я обернулась. Белла и Павел Сергеевич стояли, вцепившись друг в друга. Они были единственным вокруг, что не мерцало синим, но они определенно видели то же, что и я. Саму ткань этого мира.

Люди – самое настоящее, что тут есть. Их и надо спасать. Вот теперь я видела ясно: скоро все здесь неизбежно рухнет, мир гибнет у меня на глазах. Его ткань износилась от испытаний и времени. Нити уже совсем ветхие, тонкие, как паутинка, натянутые, как струна, все дрожат, потянешь сильнее – порвутся. Я хотела найти ответ на вопрос, что мне делать, и сейчас я чувствовала ответ всем телом.

– Нет, – глухо проговорила я.

Создавать, чинить уже не получится. Мне осталась только способность разрушать, другой не будет. Вот оно, единственное решение. Город исчезнет быстрее, чем его жители. Они лишатся среды обитания и будут медленно умирать. Чтобы люди не страдали, единственное, что я еще могу – уничтожить мир одним махом. Такая сила у меня есть – я ощутила ее ясно как никогда.

– Нет, – повторила я.

Я отпрянула, и сияние сразу погасло. Разлом больше не расширялся, но призрачная дверь была на месте. Единственное, что у меня получилось – сделать так, чтобы земля под ней перестала крошиться.

Летом Гудвин сказал: если я уничтожу этот мир, все копии, которые его населяют, сольются со своими оригиналами в реальности и не вспомнят ничего, что здесь было. А вдруг каждый за эти пятнадцать лет пошел другим путем, чем его оригинал? Мой волшебный мир был счастливее настоящего, он защищал своих жителей. Если уничтожить его, уникальные личности, которые населяют его, исчезнут.

Отец сказал, оригиналы помнят это место как давний полузабытый сон. Те, кто жил в моем волшебном городе, потеряют достижения, опыт, воспоминания – все, что составляет личность. Так случилось со всеми, кого отец и Клан вытолкнули за двери. Отец считал, что, строго говоря, никого не убил, но… Забыть, кем ты был целых пятнадцать лет, – смерти подобно. Мне ли не знать: я забыла несколько дней, и мне казалось, что внутри растет необъяснимая черная дыра.

А что, если раздобыть артефакт выхода, создать дверь вроде той, через которую меня привел Вадик, и вывести копии в настоящий мир? Нет, это ничего не даст. Там они невидимки, а еще быстро слабеют и, вероятно, через полдня просто исчезнут. Погибнут, как растения, вырванные из почвы.

В тишине визг автомобильных шин показался оглушительным. Я обернулась и увидела бледно-красную машину, которая, возможно, еще вчера была ярко-красной. С водительского места вылез Вадик, с пассажирского Антон. По лицам обоих было заметно, что в пути они видели такое, о чем могли бы говорить целый год. Антон выглядел больным и держался за дверцу машины, но на ногах стоял, что уже неплохо.

– Это она делает? – крикнул Вадик, указав на меня. – Мы едем, и тут все засияло синим, как двери. Я подумал: ну все, конец.

– Я же сказала отвезти Антона домой! – рассердилась я: около бешеной двери лучше ему точно не станет.

– Ну-ну, трюкачка. Кстати, официально возвращаю тебе титул: на странные зловредные трюки ты еще точно способна. Хоть раз попробуй доставить Антоху туда, куда он не хочет ехать, и я на тебя посмотрю. Он хватался за руль и требовал везти его туда, где ты. Совсем крыша поехала у человека.

– Отвалите от меня все, – хрипло сказал Антон и провел по лбу тыльной стороной ладони. – Я не ребенок, не надо со мной носиться. Иду куда хочу.

– Вот-вот, именно это он в детстве говорил Белле, сбегая из дома, – огрызнулся Вадик и прислонился бедрами к капоту машины. – Пожила бы с ним годик – взвыла, он бешеный. Хотя вы оба бешеные, так что кто знает. Ну что, какие новости, трюкачка? Мы сдохнем?

Он указал подбородком в сторону бешеной двери, которая мне теперь бешеной не казалась, она была скорее печальной. Слово «прореха» было идеальным: это и правда дыра в реальности, место разрыва, которое уже не заштопать.

– Весьма вероятно, – признала я. Как сказал Павел Сергеевич, правда лучше, чем неизвестность. – Город не спасти. Он трещит по швам, и в любую секунду эти швы порвутся.

– Что ж, я даже не потрясен, – философски произнес Вадик. – Наконец-то отдохну. Не спал нормально уже месяца три.

Белла и Павел Сергеевич так и стояли, обнявшись, но тут наконец Белла словно очнулась и сделала шаг в сторону. Вадик махнул рукой:

– Да не стесняйтесь, все про вас знают.

Он безнадежно сжал переносицу и затих.

– У меня есть идея, – сказала я в наступившей тишине.

Люди – вот что главное в любом городе. Не камни, не мостовые, не музеи. Люди с их домашними делами, мечтами, надеждами. И если я смогу спасти хоть несколько из них, это будет лучше, чем уныло следить, как они гибнут, испуганные и без надежды на помощь.

Граница между мирами сплетена из тонких сияющих ниточек – не такая уж непреодолимая преграда. Что, если я могу… Я длинно выдохнула и постаралась почувствовать все сразу: любовь, гнев, страх смерти, печаль, сочувствие, нежность. Не делить их на плохое и хорошее – просто ощущать полностью, как в тот момент, когда они помогли мне вернуть воспоминания. Все вокруг снова засияло синим.

Где-то там Ева, она единственное, что мне дорого в мире снаружи. Я вытянула перед собой обе руки и осторожно, стараясь не разорвать ни одной нитки, раздвинула их плетение. Оно тягуче расширилось, подчиняясь моим рукам, и в прорехе сквозь мерцающее синее марево я увидела Еву. Она сидела на кровати в своей комнате, одетая в ночную рубашку, и сосредоточенно раскладывала на одеяле карты таро. Вид у нее был довольно безумный, лицо опухшее, но как же я рада была ее видеть. Она дома, в порядке, от горя и тревоги не умерла. Ева нас не замечала, но, обернувшись к остальным, я поняла: они тоже ее видят.

– Моя сестра, – шепотом сказала я, будто могла ее потревожить, хоть и знала: она не услышит, между нами сейчас нечто куда большее, чем расстояние.

– Обалдеть, – сказал Вадик, завороженно глядя на Еву. – Передашь ей, как мне жаль, что я ее ударил?

– Ты уходишь, – понял Антон, и у меня сердце сжалось от того, как ему больно от собственных слов. – Я… Я понимаю. Это правильно.

Я старалась не смотреть на него с тех пор, как он явился, чтобы моя решимость не пошатнулась, но сейчас посмотрела. Мне захотелось остаться и целовать его, пока у меня не заболят губы, но куда важнее сейчас было его спасти.

Вадик подошел к аккуратной прорехе в ткани мира и с профессиональным любопытством запустил туда ладонь. Сияние мягко замерцало. Боли оно явно не причиняло, руку Вадик не отдернул. Белле тоже стало интересно, и она повторила его движение. Потом Павел Сергеевич. Эти трое посвятили пятнадцать лет сияющим дверям и сейчас втроем возились вокруг незнакомого объекта, как дети.

– Вообще не холодное, – восхитилась Белла. – Никогда не видела ничего подобного.

Антон, конечно, не мог остаться в стороне от таких развлечений. Пока он преодолевал расстояние до прорехи, я шла рядом, чтобы он мог на меня опереться, если захочет. Конечно, он из гордости не сделал этого. Антон запустил руку в прореху и вскрикнул, отдернув ее так, будто обжег. Я нахмурилась. Он упрямо повторил движение – и отпрянул всем телом. Мало того: там, где он касался сияния, оно вспыхнуло яростными, ослепительно-синими всполохами.

– Такое ведь уже было, – заинтересовался Вадик. – С той, искусственной дверью. Потому ты за своей крокодилицей и не смог пойти, пришлось мне. Может, у тебя началась аллергия на двери?

Я с трудом слышала его шуточки, потому что мне в голову пришло нечто ужасное. Вчера воспоминания обрушились на меня такой лавиной, что я до сих пор не уложила их в голове, а этого, кажется, постаралась и вовсе не находить.

– Что? – тут же спросил Антон, который всегда понимал меня с полуслова.

Я помотала головой, и Антон сжал мою руку холодными влажными пальцами.

– Давай никаких больше секретов?

– Гудвин летом сказал мне, что… – Я подняла остекленевший взгляд на Антона. – Что в реальности ты мертв. Если мир исчезнет или если вытолкнуть тебя за дверь, ты даже не станешь полузабытым сном своего оригинала. Просто исчезнешь. Совсем.

В глубине души я надеялась, что отец врал, но… Антону плохо с тех пор, как появились прорехи, а сейчас он не может запустить руку в одну из них, когда это могут все остальные. Я только сейчас заметила, что остальные больше не изучают дыру между мирами и сгрудились вокруг нас.

– Да что с тобой могло случиться? – пробормотал Вадик, не сводя глаз с Антона. – Тебе двадцать два, ты ничем не болен. Павел Сергеевич и то вроде жив, его не обжигает! А он, если помнишь, рассказывал, как до дверей несколько раз пытался счеты с жизнью свести. Похоже, за пятнадцать лет не нашел времени. А ты-то во что опять вляпался?!

Антон облизнул сухие губы, по очереди глядя на всех. У него было такое лицо… Как будто он не удивлен. Я осторожно прикрыла прореху, стянув нити обратно, и все вокруг перестало сиять. Однажды поняв, как что-то делается, уже не забудешь. Если надо будет – повторю.

– Гудвин… – негромко начал Антон. – Когда я пришел к нему просить артефакт выхода, он даже не торговался. И рожа у него такая хитрая была… Так вот оно что. Он знал, что я пойду за тобой и не вернусь. Что та дверь, как и любая дверь, убьет меня.

Хуже всего, когда ты настолько разочарован в ком-то, кого любил, что не удивляешься никаким новостям о его плохом поведении. Мой отец дал человеку то, что убьет его. Уверена, он был сильно удивлен, когда мы с Антоном к нему явились, но сцену разыграл блестяще. Папа как никто умел играть с фишками, которые оказались у него на руках, хоть самыми плохонькими. Антон завороженно смотрел мне в лицо.

– Вот почему он не испугался, что я тебя приведу. Решил просто грохнуть меня, так я его достал. Но ты всегда меня спасаешь. Даже твои двери меня спасают. Те синие всполохи… Они не дали мне выйти.

– И как всегда главный герой забыт! – Вадик всплеснул руками, как журавль – крыльями. – Нет, ну это нормально? Ты из упрямства так и вылез бы, если б я тебя не остановил! – Вадик помрачнел и посмотрел на Антона. – Прости за вчерашнее. Я испугался, обалдел от ненависти к твоей подружке, размяк, что Гудвин меня похвалил… Аж вспомнить мерзко. Прости меня в честь конца света. Пожалуйста.

Антон с теплой усмешкой глянул на него и кивнул.

– Хочешь, скажу, как я тебя нашел в тот день, когда ты за Таней собирался? – продолжил Вадик. – Применил артефакт поиска. Нам их когда-то раздавали, а я один прихранил. Ты не настолько загадочный, как тебе кажется. У тебя накануне такая физиономия подозрительная была! Сразу видно, что-то замышляешь, я такие вещи чую как собака. Короче, ездил за тобой все утро. Только не дотумкал, что в заброшенный отель ты к Гудвину ходил. Думал, может, у тебя тайная любовница…

– Спасибо, Вадик, – перебил Антон и положил ладонь ему на плечо. – Правда, спасибо тебе за все.

– Да пошел ты! Вечно в своих драмах, не замечаешь, как все с тобой носятся, – в сердцах сказал Вадик и сбросил его руку. – Я всегда думал, что ты на это не способен, ну, знаешь, чувства, доверие, показывать незащищенное брюшко, а тут появилась эта – и пожалуйста, сразу все смог! Как же бесит!

Антон прервал эту речь, прижав его к себе. Вадик умолк. Я тактично отвернулась.

– Откуда у Гудвина артефакты, которые могут создавать искусственные двери? – спросила я у Павла Сергеевича, чтобы не мешать им. – Почему Страже такие не попадались?

– Думаю об этом с тех пор, как Антон вас привел.

– Я знаю откуда. – Антон перестал обманывать себя, что ему легко стоять, и сел на землю, кое-как разместив свои бесконечные ноги так, чтобы никого не задевать. Вид у него был деловитый, собранный, будто не ему только что сказали, что в каком-то смысле он мертв. – У нас тоже такие были. Пустышки, Павел Сергеич. Видимо, это они и могут: открывать двери. Гудвин сообразил, а мы нет.

Все с озарением протянули «А-а». Я вопросительно глянула на Беллу, и та пояснила:

– Нам годами изредка попадались артефакты, которые ни одним прибором изучить невозможно. Как будто у них вообще никаких свойств нет. Мы их складывали в отдельный ящик, который…

– …Опустел после того как Гудвин в июле подворовывал из хранилища, – с торжествующей гордостью сказал Антон, уронив руки между коленей. – Он оттуда всякого понатаскал: и все, что связано с памятью, потому что жутко тебя боялся, и лечебные, а еще пропали все пустышки. Я тогда думал, он просто от жадности сгреб, что под руку попалось. На фоне остального мы решили, что это ерунда.

– Мы всегда жили в мире, где двери можно только закрывать, но никак не открывать, – дошло до Вадика. – Поэтому Ванька проверял пустышки на что угодно, кроме способности открыть призрачную дверь.

– Вот так Гудвин и ходил туда-сюда все эти годы, – поняла я. – Изредка открывал себе двери артефактами. И сейчас…

– …У него они, конечно, еще остались. Вероятно, четыре, как он и сказал, – вспомнил Антон, глядя на нас снизу вверх. – Как только все здесь развалится окончательно, он просто создаст дверь и уйдет, верно?

– Ясен пень. Но их не четыре, Антон, уж хоть ты-то не ври, – сказал Вадик и протянул руку. – Их три. Один ты вытащил у него, когда бил по лицу. Я все видел, так что давай-ка сюда.

Антон нехотя вытащил из кармана сияющую звездочку. Посмотрел на меня так виновато, что мне захотелось укусить его от нежности.

– Хотел вчера отдать ее тебе, правда. Чтобы ты могла уйти, когда хочешь. Просто двери эти, то, се… Я бы отдал, честно, носил с собой и…

Я опустилась на землю и поцеловала его. Когда жизнь висит на волоске, смелой быть легче.

– Пожалуйста, скажи: «Я просто не хотел, чтобы ты уходила», – попросила я и вытащила у него из рук артефакт.

– Я просто не хотел, чтобы ты уходила, – признал Антон, и я прижалась носом к его щеке.

«Буду бороться за тебя до последнего», – подумала я и встала.

– Мне эта штука нужна не чтобы уйти, а чтобы вернуться. То, что ее не надо искать, упрощает дело. – Я бережно убрала прохладный, почти бесплотный артефакт в карман. – Это была задача номер один: боюсь, в реальности я не могу вообще ничего, ведь даже у супер-Тани ушло полгода, чтобы создать дверь. – Я быстро, с улыбкой глянула на Антона, чтобы он понял, что супер-Таня теперь будет нашей шуткой. – У меня есть по просьбе к каждому из вас, и они никому не понравятся, но я умоляю их выполнить. Белла, Павел Сергеевич. Я хочу, чтобы вы раздали все артефакты, которые остались в хранилище. Знаю, у вас это обычно долгая церемония, но придумайте, как быстренько найти горожан, которым они нужны.

Они переглянулись, и я страстно схватила Беллу за руки.

– Тут все погибает, – внятно сказала я ей. – Вы мне всегда верили, умоляю, поверьте еще раз. Времени совсем мало, мир доживает последние дни, часы, я не знаю! Нет никакого будущего, ради которого стоит копить артефакты – так пусть хоть кому-то послужат. Знаете, что бы я сделала на месте отца? Послала своих людей ограбить хранилище Стражи, и плевать, что само здание защищает работников. После вчерашнего в здании тоже есть прореха, хоть и не такая заметная. Гудвин это видел, и, будь я им, я бы рискнула. Но если хранилище опустеет, грабить будет нечего.

– Для такого надо подать запрос в правительство города, чтобы… – начал Павел Сергеевич, и я выразительно обвела широким жестом улицу.

– Какого города? Вот этого? И что они вам сделают, уволят? Павел Сергеевич! Вы директор Стражи. Хоть раз будьте боссом, который готов взять ответственность за происходящее. Так, теперь просьба к тебе. – Я упала на колени напротив Антона. – Выживи. Не приближайся ни к Страже, ни к прорехам, ни к обычным дверям, если они откроются. Мне кажется, рядом с ними тебе хуже – в таких местах ты ближе к той реальности, в которой тебя нет. Если я вернусь, а ты умер и здесь тоже, я тебя сама второй раз прибью. – Я встряхнула его, отчаянно глядя в лицо. – Знаю, для тебя бездействие – невыносимый кошмар, но ради меня отдыхай и держись.

Антон уже приоткрыл губы, чтобы возражать, но я прижала к ним пальцы и встала. Меня ожидала третья просьба, самая сложная.

– Вадик.

– Боюсь представить, что тебе надо.

– Я не имею права о таком просить, это опасно, и ты нужен здесь, ты трюкач, очень ценный сотрудник, но…

– Да давай уже!

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной. – Вадик в шоке уставился на меня, и я продолжила: – План такой: проверить, действительно ли у каждого есть оригинал в том мире. И если так, то вот что я поняла: лучший друг каждого – он сам. Антон сказал мне: «Все версии тебя – это ты». Что, если рядом с оригиналом копия перестанет слабеть? Может, он даст ей, не знаю, силы или что-то вроде того. Будут ходить, как два близнеца… Тогда я смогу спасти хотя бы вас. Отвести в свой мир прежде, чем этот рухнет. – Я глянула на Антона. – И мне надо проверить, что там насчет тебя. Вдруг ты все-таки не умер и есть другое объяснение? – Я готова была цепляться за любую соломинку. – Вся моя ставка – на то, чтобы посмотреть, могут ли оригиналы помочь копиям. Гарантирую: папа такого не делал, люди для него ничто. Он выбросил за дверь всех, кто мешал ему, вот и вся проверка. Невозможно потушить горящий дом, находясь внутри. Нужно выйти наружу. Я уверена: там я хоть что-то да пойму.

– Хочешь сказать, в вашем убогом мире есть такой же чувак, как я? – Вадик нервно потеребил сережку в ухе. – Точнее, это в буквальном смысле я. Просто типа «настоящая» версия, а я – какая-то отпочковавшаяся от него хрень. Так?

– Проверим. Скорее всего, в обычном мире любой из вас будет слабеть, а ты самый молодой и сильный, и уже делал это, и…

– Да понял, понял. – Вадик длинно провел по волосам, приглаживая их. – Можешь не выдумывать ерунду, я уверен, что этим вот порталом в другой мир ты просто хочешь меня убить. Отомстить за то, что подставил тебя вчера. Если бы можно было подать тебя Гудвину на блюдечке, я бы это сделал, и ты это знаешь.

– Знаю. Но уже не важно. – Я невесело усмехнулась. – У тебя от эмоций башку отшибло, не мне кого-то за такое винить.

Несколько секунд Вадик смотрел на меня. Потом поверил.

– Ладно, трюкачка… Я в ужасе, но как стражник скажу: делать хоть что-то лучше, чем ничего. Сходим и вернемся, да? Ты мне не нравишься, но я тебе доверяю. Странное, конечно, сочетание, да что уж теперь. Пошли, пока я не передумал. Может, это меня и прибьет, но тут я уже все свои мечты исполнил: в собственной квартире пожил, а еще мне позвонили три девушки после радиоэфира. И с одной мы даже…

Белла отчаянно обняла его, и Вадик со вздохом погладил ее по спине.

– Ну-ну. Все нормально. Тебе ничего не буду говорить, а то зареву, как девчонка. А тебе… – Вадик посмотрел на Антона поверх ее плеча. – На случай, если больше не увидимся: я ночью еще несколько жвачек смог зарядить, штук пять всего, они в верхнем ящике моего стола. Маловато, но скоро все, что тут творится, жвачкой будет не заклеить. Вернусь – еще сделаю. – Он помолчал. – Я заготовил речь на случай, если мы будем где-нибудь красиво помирать вместе, закрывая ну, типа, самые последние двери, но подзабыл начало и просто от души скажу: пожалуйста, не сдохни. Второй раз это уже будет лишнее.

Оба неожиданно хохотнули. Ну что за тупые шуточки! Хотя мы с Евой тоже иногда смеемся над глупостями.

Я снова постаралась ощутить свою связь с городом, и все вокруг засияло. Потом постаралась сделать аккуратную прореху, ведущую к оригинальной версии Вадика, но ничего не вышло. Видимо, нужно ощущать сильные эмоции, когда хочешь до кого-то дотянуться – магия этого мира вся соткана из чувств, без них не получается ничего. И тогда я подумала о Еве. Представила наш дом. Коснулась пальцами нитей, переплетающихся в воздухе, и снова раздвинула их. За ними была Ева, на этот раз в нашей кухне. Она болтала в кружке чайным пакетиком.

– Делаем все очень быстро. Времени будет мало, – прошептала я.

Обернулась к Антону. Вот уж с кем у нас всегда мало времени. Он встал, держась за встревоженную Беллу. Улыбнулся как мог, и только ссутулившиеся напряженные плечи выдавали, как же ему не по себе. Вот здесь мы и попрощаемся. А вдруг, даже если я смогу вернуться, возвращаться будет не к кому?

– Никуда не денется твоя драгоценная. Она как бумеранг – всегда возвращается и бьет прямо по лбу, – сказал Вадик Антону и протянул мне руку.

Я крепко сжала ее. А потом осторожно перешагнула через прохладные сияющие нити и первой полезла в прореху.