Еще хорошо памятно то время, когда вопрос о содержании понятия «советская литература» не вызывал ни вопросов, ни сомнений. Всем был более или менее ясен его объем: это литература, существующая в СССР, и преимущественно на русском языке – в оригинале или в переводе с языков народов РФ и союзных республик. Русский язык как язык мировой создавал целостное литературное пространство бытования многонациональной советской литературы – единой по содержанию, разнообразной по формам.
Очевидно, что социокультурные и политические обстоятельства, способствовавшие созданию советской литературы, перестали существовать с начала 90-х годов, после распада СССР. К тому же времени относится и завершение советской литературы как специфического явления советской действительности. Но странное дело: обращаясь сегодня к истории русской литературы XX века, мы практически не используем этот термин. Значит ли это, что в действительности никакой советской литературы не существовало и что само это понятие является некой идеологемой, призванной обслуживать советскую мифологию расцвета культуры и литературы в СССР при социализме?
Ответ на этот вопрос не представляется очевидным. Некоторые варианты его решений мы попытаемся предложить, обнаружив реальный смысловой объем, которым обладало это понятие начиная с 1930-х годов и заканчивая 1980-ми годами, а также понять причины исторической исчерпанности этого явления, его завершенности к началу 1990-х годов.
Советская эпоха и советский строй знали явления самого глобального масштаба, существование которых было возможно только при социализме и только в СССР. На уроках обществознания в школе и на лекциях по истории КПСС в университете нас учили, что в Советском Союзе создалась новая историческая общность людей – советский народ. Великая Отечественная война, последующее восстановление народного хозяйства, освоение космоса – все эти исторические события говорят о том, что советский народ существовал, что это действительно была реальная наднациональная историческая общность. Мало того, смеем предположить, что новая историческая общность не исчезла с распадом СССР – об этом свидетельствуют и роль русского языка на постсоветском пространстве, который продолжает быть языком межнационального общения, и личные связи между миллионами людей, которые не по своей воле перестали быть гражданами одного государства. В силу тех или иных исторических обстоятельств она может окончательно распасться, но и возродиться тоже: «ведь и часто история идет до такой степени неожиданно, что мы самых простых вещей не можем предвидеть»[6].
То же и с советской литературой. Факт ее реального исторического существования не вызывает сомнений. Другое дело, что советская литература (в отличие от советского народа) – феномен исторически завершившийся. И тот факт, что современное литературоведение не пользуется этим понятием, вовсе не говорит о том, что явление, им обозначаемое, было идеологической химерой. Просто сейчас, описывая литературу XX века, мы ставим перед собой совершенно иные цели и видим в ней совсем другие оппозиции и разломы, чем те, что подразумевала советская литература.
Понимание советской литературы строилось на единстве языка, места создания и бытования. А главное, на советской идеологии, что становится совершенно очевидно, если вспомнить, что противостоявшей ей литературой являлась антисоветская. Сегодня оппозиция «советская – антисоветская» тоже мертва. И это парадоксальным образом сближает принципиально противопоставленные еще вчера категории: они исходили из одной и той же советской идеологии, утверждая ее или же категорически отрицая. Никому сегодня не придет в голову определять, например, Солженицына как антисоветского писателя: это неприемлемо сузит обширную проблематику его творчества. Да и Лидия Гинзбург, и Варлам Шаламов как-то не вписываются в антисоветскую литературу. Скорее, принадлежат советской: в современном сознании понятие «советская литература» поглощает литературу антисоветскую. Становится понятно, что их сближает общая проблематика идеологического плана, и, оппозиционные в советские десятилетия, они теряют свою противопоставленность сейчас, ибо в равной степени обращены к идеологической проблематике, пусть и трактуют ее прямо противоположным образом. Кроме того, сейчас нас интересуют совершенно иные противоречия и оппозиции литературного процесса XX века.
Какие именно? Как в современном литературоведении описывается то явление, которое мы называем русской литературой XX столетия?
Важным обстоятельством русского литературного развития XX века, начиная с 20-х годов и завершая началом 90-х, оказывается ее существование в русле трех подсистем: метрополии, диаспоры, потаенной литературы. Можно ли предположить, что советская литература и есть литература метрополии, та, что создавалась и публиковалась в СССР?
Думается, что нет. Эти понятия лишь частично накладываются друг на друга. Метрополия и советская литература совпадают только отчасти. Можно ли к советской литературе отнести роман «Зависть» Юрия Олеши, лирику и прозу писателей новокрестьянского направления С. Есенина, Н. Клюева, С. Клычкова, «Белую гвардию», «Дни Турбиных», «Бег» М. Булгакова, творения обэриутов Д. Хармса, К. Вагинова, А. Введенского? А они все печатались здесь, в метрополии, пусть и с трудом и далеко не всегда преодолевая цензурные рогатки. А если брать более поздний период – «Альтиста Данилова» Владимира Орлова, «В поисках жанра» Василия Аксенова, произведения Фазиля Искандера, лирику Андрея Вознесенского или Беллы Ахмадулиной? Они публиковались вполне легально в метрополии, но на основании каких критериев мы можем их отнести к советской литературе? И в то же самое время к советской литературе относятся произведения, принадлежащие подсистеме потаенной литературы, не допущенные к читателю цензурой, опубликованные после ее отмены. Это повесть А. Бека «Новое назначение», романы «Белые одежды» В. Дудинцева и «Дети Арбата» А. Рыбакова, поэма А. Твардовского «По праву памяти». Так что к советской литературе относятся произведения и метрополии, и потаенной литературы. Разумеется, далеко не все. Вряд ли «Котлован» и «Чевенгур» Андрея Платонова, считавшего рабочий класс своей родиной, можно отнести к советской литературе.
Может быть, понятие «советская литература» тождественно литературе социалистического реализма? Думается, что и здесь нет прямого соответствия: оно шире и включает в себя те произведения, которые к соцреализму не относились. Вряд ли романы «Вор», «Соть» или «Пирамида» Леонида Леонова, лирику Твардовского, рассказы военного времени Платонова, цикл рассказов 1922–1924 годов Горького можно отнести к социалистическому реализму, но они являлись неотъемлемой частью советской литературы. Соцреалистическая литература на русском языке входила в состав советской литературы, но отнюдь не исчерпывала ее: рядом оказывались явления совершенно иной художественной природы, чем литература социалистического реализма.
И в то же время советская литература включала в себя те явления, которые сегодня оказываются чаще всего вне поля нашего зрения. Это произведения писателей, принадлежавших той или иной национальной литературе советских республик, и здесь накапливались подлинные художественные открытия. Достаточно вспомнить имена Нодара Думбадзе, Чингиза Айтматова, Александра Эбаноидзе, Расула Гамзатова, Василя Быкова, Юрия Рытхэу и многих других художников, которые ввели советского читателя в свой национальный мир. А огромный пласт советской прибалтийской литературы, которой зачитывались в Советском Союзе в 60–80-е годы? Через русский язык эти писатели из малых национальных литератур вошли в советскую литературу и даже, как Чингиз Айтматов, в мировую. Их произведения не принадлежат русской литературе и потому не включаются в современные концепции литературного развития, как бы «выталкиваются» из советской литературы в литературы национальные, где им тоже не находится места в силу идеологических и политических причин. Иначе говоря, с утратой понятия «советская литература» мы упустили из сферы изучения, осмысления, исторического понимания целое литературное явление, такое как литература народов СССР.
Да, советская литература была явлением интернациональным, и это обуславливало особую роль русского языка в ее становлении и развитии. Лучшие советские поэты и профессиональные переводчики, воспитанные школой Лозинского, выросшие из нее, обеспечивали бытование литератур народов СССР в советской литературе, что, естественно, обогащало и литературу русскую. Сегодня нет ни той переводческой школы, ни потребности в ней. Ведь советская литература была результатом осознанной государственной политики, и государство создавало условия для развития национальных литератур, часто тепличные условия, в угоду идеологии нерушимой дружбы народов СССР. Пусть так, но в результате возникло грандиозное литературное явление, которое и сегодня должно быть включено в концепции русской (русскоязычной?) литературной истории.
И тут мы сталкиваемся еще с одним очень интересным явлением советской литературы, которое наследуется и на современном постсоветском пространстве: существование русской и русскоязычной литературы.
Советская литература включала в себя помимо русской литературы еще и литературу русскоязычную. Кроме переводов с языков народов СССР это были и произведения, созданные писателями, которые по рождению, воспитанию, образованию не были русскими, но писали на русском языке, выражая взгляд на мир именно своего народа, привнося в советскую литературу свой национальный образ мира, как сказал об этом Г. Гачев: киргизский образ мира у Ч. Айтматова, образ мира народов севера у Ю. Рытхэу, образ мира горца – у Расула Гамзатова. Глубинная взаимосвязь и взаимодействие русской и русскоязычной литературы – важнейшая особенность литературы советской. Это взаимодействие обогащало русскую литературу, о чем подробно написал в свое время К. Зелинский[7].
Само понятие «советская литература» стало утверждаться на рубеже 20–30-х годов и окончательно оформилось в 1934 году, когда проходил I Съезд советских писателей и на смену многочисленным группировкам пришел Союз писателей – государственная организация, своего рода министерство литературы. Классовая идеология Пролеткульта, РАППа, ЛЕФа, третирующих «буржуазных попутчиков», постепенно сменяется идеологией общенародной, призванной не разъединять общество по классовому признаку, а, напротив, объединять. В этом смысле характеристика, которую дает Иван Бездомный поэту Рюхину («типичный кулачок по своей психологии, и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария»), явно отстает от все более и более очевидных веяний времени. В идеологическом и социально-политическом контексте 30-х годов смена понятия «пролетарская литература» на понятие «советская литература» означала серьезный сдвиг в государственной политике, который некоторые современные историки предлагают называть «революцией сверху»[8].
Построение в СССР социализма целиком и полностью как будто подразумевает ликвидацию антагонистических классов, что снимает потребность в классовой пролетарской литературе, а заодно и в РАППе, литературной организации, наиболее рьяно отстаивавшей классовый подход. Постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций» РАПП, а заодно и прочие литературные группировки и организации ликвидируются, а на их месте создается Союз писателей СССР, призванный объединять не рабочих или крестьянских писателей, а писателей советских, не чуждых друг другу классово и сближенных советской общностью. Уходит из литературно-критического обихода рапповский лозунг «союзник или враг» и страшное словечко «попутчик», пущенное в литературно-критический оборот Львом Троцким, смысл которого он обозначал так: «Кто такой попутчик? Попутчиком мы называем в литературе, как и в политике, того, кто, ковыляя и шатаясь, идет до известного пункта по тому же пути, по которому мы с вами идем гораздо дальше»[9].
Смысловое наполнение понятия «советская литература» подразумевало не раздробление литературы по классовому принципу, но, напротив, осознание ее как некой целостности, основанной на общенародных, а не классовых ценностях и на общей, советской, а не классовой, идеологии. В писательской среде это постановление вызывало самые позитивные эмоции и порождало надежды, к сожалению, во многом иллюзорные. Так, на одном из своих заседаний растерянные члены РАПП жаловались друг другу на ликование тех художников, которых они еще вчера величали попутчиками: «ходят такие выражения, как „пасха“, „Христос воскрес“, „Манифест 1861 года“, „конец рабства“, „ликвидация РАПП на основе сплошной попутнизации“» – все это имело хождение среди наиболее реакционной прослойки. На многолюдном правлении Всероссийского союза писателей Клычков заявил: «Наконец-то ласточка искусства может лететь туда, куда она хочет»[10].
Однако последующее развитие событий обнаружило, что советская литература может наполняться и иным, подчас противоположным смыслом, что со всей полнотой проявилось в последующие, уже послевоенные годы и десятилетия. И обусловлено это характером отношений между сугубо литературоведческими, казалось бы, понятиями социалистического реализма и советской литературы. В каком соотношении они находились во второй половине 40-х – первой половине 50-х годов, как это соотношение представало в литературно-критическом сознании тех лет и, что важнее, в коллективном литературном подсознании?
Все более и более «костенеющий», «затвердевающий», теряющий даже тот смысловой объем, который он содержал в середине 30-х годов, социалистический реализм обретал черты нормативной эстетической системы, а теоретики соцреализма строго выверяли соответствие того или иного произведения критериям метода, пытаясь понять, укладывается ли оно в прокрустово ложе жестких правил и регламентаций. В этой ситуации категория советской литературы оказалась спасением для того огромного массива художественных текстов, соответствие которых «основному методу» доказать было весьма затруднительно. В результате советская литература стала включать в себя не только канонические, одобренные строгими экспертами, такими как В. Ермилов или А. Овчаренко, производственные романы вроде «Кавалера золотой звезды» С. Бабаевского и «Стали и шлака» С. Попова, но и произведения, вызывавшие определенные сомнения в смысле принадлежности их к соцреалистическому канону. Иными словами, такое явление, как советская литература, предоставляло своего рода вид на жительство писателям, не соответствующим тогдашним представлениям о соцреализме, но в советской литературе все же находившим себе приют. Сформировавшаяся во второй половине 50-х годов подобная практика распространилась и на последующие десятилетия, вплоть до начала 80-х годов, как бы «узаконивая» присутствие в литературном процессе таких фигур, как Ю. Трифонов, поздний Л. Леонов, А. Солженицын в краткое мгновение начала 60-х годов (к чему, несомненно, стремился А. Твардовский), К. Симонов, автор трилогии «Живые и мертвые», Ф. Абрамов, другие писатели деревенской прозы, в принципе не имеющие ничего общего с литературой социалистического реализма. Думается, что, если бы советская литература не выполняла роль подобного рода «амортизатора» давления со стороны соцреализма, потаенная литература включала бы в себя значительно больший массив текстов.
Смысловой объем понятия «советская литература», ушедшего сегодня из литературоведческого обихода, ставшего историзмом, нуждается в современном осмыслении. Это явление реально существовало, оно вовсе не было мифологемой, обслуживавшей идеологические потребности литературной критики периода развитого социализма, а то и более ранней. Пришедшая на смену классовым концепциям и интерпретациям литературы в духе РАППа и ЛЕФа, советская литература объединяла творцов в единый Союз писателей, а не рассеивала по группировкам в зависимости от классовой принадлежности автора. Меры организационного характера, такие как роспуск РАПП и прочих группировок, создание СП, улучшали литературную атмосферу, противопоставляя классовой розни и рапповской дубинке профессиональную солидарность и взаимную поддержку. По крайней мере именно так воспринимали оргмеры, предусмотренные Постановлением 1932 года, участники литературного процесса начала 30-х годов: как отрицание «рапповщины» и «авербаховщины», которые должны остаться в прошлом вместе с организацией, распущенной Постановлением ЦК.
Советская литература как явление могла существовать только при прямой государственной поддержке. Создавались благоприятные, подчас тепличные, условия для развития литератур народов СССР, сформировалась школа переводчиков мирового уровня, рядом с русской литературой развивалась литература русскоязычная, национальная по форме и содержанию. В условиях деградации и художественной практики литературы социалистического реализма, и его теории, которая свелась к середине 50-х годов к жесткому списку правил и регламентаций, под которые не могли попасть многие явления литературного процесса, советская литература как бы предоставляла «вид на жительство» тем писателям, которых никак нельзя было признать соцреалистами. Иными словами, категория советской литературы давала возможность хотя бы отчасти ослабить идеологический прессинг 1930–1950-х годов и спасти многие художественные явления от забвения или пребывания в литературном подполье.
Структурно советская литература лишь не полностью совпадала с литературой метрополии и лишь частично включала в себя литературу потаенную (как обнаружилось уже позднее, в эпоху публикаторства конца 1980 – начала 1990-х годов). В содержательном отношении ее объединяла идеологическая проблематика, которая могла трактоваться очень по-разному – от советской до антисоветской. При этом структура этого явления включала в себя как русскую литературу, так и русскоязычную, что объяснялось ее важнейшим качеством – многонациональным характером.