То, что в наше время, еще и в самый разгар специальной военной операции, в Курской области миллиарды рублей, выделенные на возведение оборонительных сооружений, разворовали, очень прискорбно, но в этом, к сожалению, нет ничего нового. В XVII веке воеводы, на поприще личного обогащения, порой показывали необычайную прыткость и незаурядную фантазию. Данковский помещик Дмитрий Албычев, попросившийся в Доброе Городище после Фёдора Перхурова и около полутора лет прослуживший здесь на воеводстве, был редкостным корыстолюбцем. Летом 1661 года Албычев попал под суд, после которого сбежал «неведомо куды». Иск на него государю подали все добренские драгуны и пушкари (886 человек), просили «про ево насильство и обиды сыскать и ево Дмитрея переменить». Иск был примерно на 1320 рублей «вымученных» денег. Плюс к тому, почти на 260 рублей было оценено отнятое Албычевым у добренцев имущество. В списке потерянного богатства мы видим: «детину литовского полону Мартинком зовут», шесть лошадей, четырёх быков, трёх коров и телицу, двух баранов, двух овец, одиннадцать свиней да борова, кобеля дворового и собаку, лося, двух волков, трёх лисиц, куницу, ястреба, восемь возов рыбы, двадцать шесть сомов, семь «щук рыбы», двадцать две сети рыболовных, неводы, пшеницу, десяток копен ржи, рожь на поле, липовые доски, мельничные снасти железные, холсты, серьги, ловушки охотничьи («тенета») лисьи, три зипуна сермяжных, седло, саблю, топор, козлятину, шапку вишнёвую с пухом, фляжку пороховую, семь кувшинов вина, мёд, хмель, мак. Кроме того, Дмитрий Албычев «у драгуна на мельнице молол на силу а помолу не платил». Отдельный иск подали священники и дьячки – тринадцать человек. Албычев некоторых из них избивал, отбирал у них деньги, запрещал им ловить рыбу в реке, а пойманную отнимал, портил сети. Делал он это исключительно ради корысти, во всём ища возможность личного обогащения.

В расспросных речах мы видим, какой ущерб был причинён выявленным предкам Захара Прилепина. Так, Албычев у добренца «Микитки Долгополова сжег клетную дверь». Дальше идёт внушительный список каликинцев. «Капрана Артюшку Кочетова бил он Дмитрей чеканом за то водили де с караулу робята молодые лошадей иво Дмитревех поить и лошадь де вырвалась. И он де меня за то бил чеканом. А я де в те поры стоял на карауле». В комментариях к «Жизнеописанию Аввакума» читаем: «Чекан ухватя… ударил». – Заостренный с обуха молоток, который служил оружием и знаком начальнического достоинства. Этот эпизод получил далеко идущие последствия. Сам Пашков в отписке о наказании Аввакума умолчал о своём рукоприкладстве, но архиепископ Симеон в 1658 году писал царю, что «Афанасий Пашков… Аввакума бил чеканом сам своими руками… бил его чеканом по голове, и голову всю испроломил, и Аввакум протопоп от того убойства на многое время омертвел…»

Видим, что уже знакомый нам Артём Михайлов сын Кочетов дослужился до капрала.

Имеются и другие сообщения о злодеяниях воеводы, учинённых против выявленных предков Захара Прилепина или их родных братьев: «У нево де Матюшки Трунова брат Фатьянко приходил из Бела города з государевы службы с отпуском за запас. И он де Дмитрей за то с того брата ево взял полтину»; «Он де Гришка Бритвин Бологородцкого полку драгун. И я де для своей бедности нанял в свое место наемщика и послал в Белгород. И он де Дмитрей за то с нево взял два рубли»; «Он де Тимошка Чесноков на струги в провожатые до Воронежа посылал наёмщика и Дмитрей де Албычев за то с нево взял с гривною двадцать алтын»; «У нево де Ивашка Филипова князь Микита Дулов купил про государев обиход одонье ржи и он де Дмитрей за то меня держал в тюрьме две недели и вымучил денег шесть рублёв»; «Ево де Игнатку Колобовникова Дмитрей Албычев бил обухом напрасно что он бил челом на Агейку Морозова в лошадях своих в покражных да ево ж де две недели в тюрьме держал и у нево де на поле пропало хлеба овса восемь копен. Да з брата де ево з драгуна с Гришки взял полтора рубли что из Бела города приходил без отпуску»; «У нево де Парфенка Москалева взял рубль денег за то что внук ево с службы сходил с отпуском за запасом. Да пива де я варил являл в таможне у целовальников а он де Дмитрей себе за то пиво с нево явки взял две гривны денег да четвертку ржи»; «У ево де Ивашкова отца Быкова у Федота Быкова жил наёмщик и побежал и увёл отца его две лошади. А Дмитрей де отца иво взяв и посадил в тюрьму и взял с нево два рубли за то наше же де батрак збежал и от нас же де две лошади свёл и что де от нас впредь батраки не бегали да с отца ж де с моиво волка взял цена волку КЕ (25) алтын».

Какого волка? Сразу представляешь себе лучшего друга главного героя знаменитого французского романа, волка по имени Урсус. Вот опять вспышки молний в темноте на миг осветили далёкое прошлое. Видим, что интересующие нас семьи берут на работу наёмщиков, пытаются с их помощью решать свои задачи, продают излишки ржи, что в их конюшнях стоит не по одной лошади. Возникает вопрос, почему люди терпят воеводские побои. Воевода – власть. Нападение на представителя государя на местах – преступление, карающееся беспощадно, в том числе смертной казнью. Сам же Албычев на очной ставке во время данного разбирательства говорит: «…он де тех драгунов по указу великого государя кнутом и батогами бивал и в тюрьму саживал а напрасных де обид и насильства и упродажи им не чинивал». То есть побои со стороны воеводы были обычным делом и законным методом воздействия на подчинённых.

В делах, которые касаются однофамильцев и дальних родственников предков Захара, находим интересные сообщения: «У Матюшка Вострикова (…) с товарыщи у четырех человек отнял он Дмитрей рыбы ВI (12) самов цены два рубли четыре гривны да четырнатцать сетей рыболовных изодрал цена сетям два рубли дватцать алтын»; «Ево де Гаврилку Колобовникова да брата ево Левку хотел написать к хлебу в целовальники. И от тово взял с них полтину и ево отпустил а Левку велел быть у муки да с нево ж взял две четвертки ржи да четвертку овса явки что велел ему вина сварить»; «У нево де Савостьки Кузнецова приходил с службы отец его Федька. И он де Дмитрей с отца иво взял пол третья рубли да хотел де сестру ево девку дать насильством замуж и ево де в том сажал в тюрьму. И он де от тюремны нужи дал ему пол четверта рубли»; «У нево де Васьки Быкова с Янка написан в белогородском полку в драгунех и я де за сына своего служил в Беле городе два годы и пришел домов. И он де взял с нево МЕ (45) алтын да у нево ж де драгунка Агейко Морозов покрал клеть со всеми его животами. И я де бил челом Дмитрею Албычеву на нево о суде. И он де мне суда на нево не дал. Только де меня бил»; «Да с нево де Лазарка Микулина взял он Дмитрей рубль денег напрасно. Три сына де у меня на службе да меня ж де хотел послать в Белгород в провожатых»; «Ондроско Булахтин человек одинокой а он де Дмитрей хотел иво в целовальники написать в таможню и за то с нево взял полтора рубли»; «У нево де Парфенка Булахтина приходил брат иво Кленка из Бела города за запасом с отпуском. И он де Дмитрей за то с нево взял полтину. Да я ж де варил вино являл в таможне голове и целовальнику и он де Дмитрей винной котел вынял и к себе взял. И я де тот котел выкупил а дал ему Дмитрею полтину»; «У нево де Наумка Булахтина взял рубль за то что хотел иво в провожатых в Белгород послать за драгуны за беглыми да не послал»; «У нево де у Савки Трунова взял рубль хотел в плотники к стругом послать. А я де плотничать не умею»; «Ево де Савку Кузнецова хотел послать в Козлов стругов делать и я де ему от тово дал рубль». Ещё про одного каликинца читаем: «У нево де Ивашка Агеева (…) отнял у нево на реке DI (14) сомов цена сома пол третья рубли да восемь сетей передрал и пометал цена сетям пол третья рубли». Нужно отметить, что сомов воевода отнимал исключительно у жителей села Каликина. Добренцы предъявляли на суде, что Албычев забрал у них возы рыбы. Ратчинцы – тоже. Кроме того, жители села Ратчино ещё и щук ловили. У жителей сёл, лежащих в удалении от реки Воронеж, рыбу не реквизировали. Значит, они обходились без рыбалки на протяжении многих лет, то есть были значительно беднее, в первую очередь, каликинцев, а также добренцев и ратчинцев, которые рыбу возами считали. Судя по всему, рыбалка была очень серьёзной статьёй дохода насельников берегов Воронежа. В документе имеется любопытная формулировка жителей прибрежных сёл об их месте обитания и о государевом пожаловании: «…тою де рекою пожаловал великий государь городцких и уездных людей и попов безоткупно потому что стала та река под городом и под уездом под их усадьбами». Замечательно сформулировано! Не перестаёшь восхищаться музыкой языка предков! Дмитрий Албычев решил попрать царёво пожалование. «Он же Дмитрей в Добром городище заповедал им рыбу ловить в реке Воронеже и в озёрах лутчие места и велит де в тех местех рыбу ловить на себя и в сады сажать и тех садов с рыбою велел им стеречь от Семёни дни до Рожества Христова человека по три и по четыре и больше. А которая де рыба в тех ево садах за чьею сторожею умрёт и с тех людей он Дмитрей правил цену вдвое». Семёнов день – это середина сентября. Арабский шейх какой-то, а не воевода небольшого городка! В том и была причина конфликта, что драгуны привыкли служить государю, а Албычев решил весь уезд заставить работать на себя. В том числе и поэтому он избивал служилых людей – они не торопились мириться с новыми порядками.

Вот ещё кое-что есть интересное про каликинцев: «У него де Сидорка Сладково Дмитрей Албычев сына в тюрьму сажал в солдацкой службе и взял с него рубль. Да он же де Сидорко почал было о Рожестве Христове вина для празника варить он объявясь томоженному голове и целовальником и он де Дмитрей котёл винной чюжой вынял и взял в город. И я де у него у Дмитрея тот котёл винной выкупил дал выкупу полтины»; «Он де Стенька Чаплин Белогородцкого полку драгун и бил де я челом ВГ чтоб мне служить по Доброму городищу в отцово место что отец ево стар. И государь де меня пожаловал дана де мне о том память что мне служить в отцово место. И он де Дмитрей ту память взял к себе а с меня де взял три рубли а с отца де моего взял без меня рубль покамест де я к Москве бить челом ходил»; «Ево де Омельку Выглазовского Дмитрей Албычев бил до полусмерти за то что привели де мы обличеново вора драгуна Агейку Морозова. И я де был в провожатых. И он де меня за то бил да с нево ж де Омельки взял дватцать алтын денег»; «Ево де капрана Томилку Ильина Дмитрей Албычев бил напрасно ослопом. И он де от ево бою лежал четыре недели за то что челобитную написали они изветную на драгуна на Агейка Морозова». Такие примеры помогут перейти к обобщениям и к объяснению преступного замысла несостоявшегося нувориша.

Очевидно, что Дмитрий Албычев использовал любую возможность для мздоимства. Так же, как и Обернибесов, он находил поводы вымогать взятки. Непонятливым грозил тюрьмой, избивал, отнимал у них имущество. Хорошими предлогами были государевы дела: струговое дело в соседнем Козлове, провожание стругов до Воронежа, отпуск и, тем более, незаконная отлучка из полка в Белгороде, провожание нетчиков туда же в Белгород, поручение работы целовальника, то есть сборщика пошлин. Но Албычев не ограничился только вымогательством и разбойным отъёмом имущества. Он действовал масштабно. Ни один купец во времена воеводства Албычева не мог спокойно проехать по большой дороге, идущей мимо Доброго Городища. Все добренские драгуны заявляли на очной ставке: «которые люди едут мимо Доброго городища и он Дмитрей имал их в город и грабливал». Такие купцы исчислялись десятками, ущерб каждого доходил до десяти рублей и даже больше. Особенно страдали почему-то романовцы: «Романова городища человек сорок заворотил в город и имал у них деньги и соль». Методы воздействия были стандартные: «бил и грабил в тюрьму сажал и выкуп на них брал». Чаще всего Албычев отнимал у купцов лошадей, но были и помимо этого варианты, которые устраивали ненасытного мздоимца.

Кроме того, на дорогах злодей-воевода отлавливал нищих. «Вдова бродящая» Палашка, прося милостыню, ходила с тремя дочерьми на выданье меж дворов из села в село по Добренскому уезду. Ей пришлось это делать, потому что её мужа драгуна Василия Ермолова Албычев велел заключить под стражу, после чего он умер «без покаяния». В данном случае, воевода допустил ещё и грубое нарушение православной традиции: священника к умирающему Василию Ермолову не позвали, уже мёртвого, его подкинули в тюрьму, а потом, через неделю, постарались тихо и незаметно закопать на кладбище без отпевания. В это тёмное дело были вовлечены рядовые драгуны, которые согласно очереди, оказались на карауле. О произволе воеводы узнали в городе. Такого дива дивного Доброе Городище ещё не видывало, чтобы покойника закопали в землю, как собаку, без причастия и отпевания. Вдова, оставшись без мужа, пошла «кормиться по миру Христовым именем». Тут-то её с дочерьми люди Албычева и схватили. Дочерей отвезли в данковское поместье воеводы – там всегда работы много, а рабочих рук не хватает. А вдову Палашку кинули в острог – она ведь отказалась подписывать «служилую кабалу» и идти к Албычеву во двор. Дочек насильно выдали замуж за покладистых неимущих драгунов. Возможно, на женихов ненасытный воевода имел те же виды: раз жена твоя баба крепостная, ты тоже кабалу подписывай и езжай в данковское поместье. Сама Палашка на допросе говорила, что она дочь сокольского драгуна, а не крепостного, что «записки в холопстве за ней никакой не было», что отец трижды приезжал за ней, даже выкупить хотел. Но Албычев уже вошёл в раж – не смей ему перечить. Он стращал, что заморит непокорную вдову голодом, что её тоже, как собаку, закопают рядом с мужем. В Добром и в уезде тихо роптали:

– Это что же делается? Это он так с любым из нас может поступить.

Ещё один захват произошёл с «девкой Катеринкой». Вот что она рассказала: «Да у сыску ж с обыскными людьми объявилась девка а в роспросе сказалась Катеринкой де ее зовут Тихонова дочь из Колуги и с Покровского села. Жила де она в том селе Покровском у попа а как попа зовут и она де того не упомнит. А было де село Покровское за боярином за Микитою Ивановичем Романовым. А привез де меня в Добренской уезд зять мой Оношка Иванов. И жили де они в Добренском уезде в Колыбельском у кузнеца у Ивашка. И Дмитрей де Албычев взял зятя ее Оношку и з женою и з детьми и с нею Катеринкою. Оношку з женою с Оксюткою ссылал к себе в деревню в Донковской уезд. И зять де ее там пропал безвестно. А сестра де ее Оксютка и нынеча у нево Дмитрея в деревне. А ее де Катеринку Дмитрей Албычев держал у себя во дворе и по се время. И как де Дмитрей Албычев съехал в Сокольской и я де с двора ушла и прибежала к сыску ведаючи государев указ чтоб де меня велел государь освободить».

Получается, что захват людей, тех, кто не в состоянии был сопротивляться произволу, Албычев превратил в систему.

Но на этом злочинец не останавливался. Жажда обогащения подсказывала ему всё новые и новые схемы. В том же 1661 году царь повелел купить в городе и в уезде «ржи и овса для донского отпуска» на 500 рублей «по вольной», то есть по рыночной цене. Албычеву пришло финансирование из столицы, из расчёта, что закупка будет проводиться именно по «вольной цене». Однако воевода вынудил добренцев продавать хлеб для донского отпуска по заниженным ценам. «Да из тех же денег он Дмитрей себе имал по гривне с четверти и больше а целовальникам велел имал по 2 копейки а подьячему Митьке Гришнину по алтыну». Правильно, нужно в преступления против государя втянуть ещё и своих подчинённых, чтобы разделить с ними ответственность.

Этого ему показалось мало. Собранную рожь на помол на мельницы добренцев Албычев возил в маленьких кулях, а за мукой посылал с большими кулями и вынуждал в них муки насыпать сверху по две горки. Добренцы сообщали: «а досыпали мы де тое муку своею мукою». Как помним, за помол воевода не расплачивался. Получалась тройная выгода. Или уже даже не тройная. «А што де той муки оставалось лишек и он де Дмитрей муку и крупу и толокно велел отсыпать на себя в кули». Дмитрий парировал на очной ставке: «что де оставалось тое муки и толокна и круп лишок и он де Дмитрей тот лишок просил у градских людей себе в честь». Ничуть не смущаясь, Албычев под «свою» муку занял государевы амбары и начал присвоенным тут же торговать. «Албычев хлеб в городе ночью насыпает воронежцы и романовцы и харьковские черкасы и добренской драгун Потапко Бочаров». Потапа Бочарова добренцы назвали «ведомым вором». Об этом человеке выше шла речь: в одной из предыдущих глав сообщалось, что он смог отстоять своё право оставаться в драгунах, когда его хотели вернуть в крепостные к боярину Морозову. «Тот де Потапко с тем хлебом ходил насыпав возов с К (20) на Коломну продавать. У нас де в селе Ратчине и подводы нанимал». Черкасам ночью загрузили четей пятнадцать или двадцать хлеба. Романовцу Медведеву из царёвых житниц всю ночь мерили рожь: «Капран Полунька Колмаков сказал я де в то время с своим капранством стоял в городе на карауле и ночь де всю мерили рожь». Целовальник, выбранный из драгун «Минька Сасыкинской сказывал»: «застал человека его Дмитреева Афоньку которой у него во дворе ведал. И он де из житниц государеву рожь мереет приезжему человеку один воз и смеючись де мне говорил чаят де тут драгун государево зерно было. И велел де мне запечатать опять житницу. И я де ему говорил что де нам и печатать коли вы от житниц наши печати срываете. Только де я в ту пору опять житницу запечатал и про то мы сказывали всему городу всяких чинов людем в таи что боялись явно сказывать ево Дмитрея». «Сказывали в таи» – значит «в тайне», «таясь». По сути, воры в открытую насмехались над государем.

Полного учёта украденной ржи нет, но, возможно, речь шла о десятой или даже о пятой части хлеба, собранного «в донскую посылку». Албычев незаконно сбывал не только свежие хлебные запасы, сделанные уже при нём. Предыдущий воевода Фёдор Перхуров при передаче города оставил около ста четей хлеба в государевых житницах, не записав его. Так сказали целовальники на допросе. Скорее всего, запись была, но новый воевода постарался скрыть этот документ. Да, он и этим занимался – отбирал у целовальников все тетради с подсчётами собранного четверикового и купленного хлеба за прошлые годы и потом намеренно терял их. Узнай потом, сколько было чего собрано и куплено, и даже отправлено в «донской отпуск». Те тетради так и не нашли. Ключи от житниц казнокрад тоже отобрал у целовальников, говоря при этом, что сам будет государевы амбары досматривать. На допросе Албычев сообщал, что государеву рожь не продавал и «что ей де не корыстовался», а «из государевой де житницы продавал я свою рожь потому что сыпал де я в ту житницу свою рожь». Оказывается, всё объясняется очень просто!

Кроме житниц, был у воеводы Дмитрия ещё один способ разворовывания государевой казны. Он опечатал кружечный двор, запретил пиво и вино (белое, хлебное) варить, целовальникам запретил брать пошлины и сообщил, что за вином нужно обращаться лично к нему. Организовал производство, вернее, взял под своё крыло вино-водочные цеха своих сообщников. При этом повелел, чтобы добренцы платили за алкогольные напитки лично ему, Дмитрию, в его хоромах. Одновременно он посылал по сёлам и по починкам пушкарей, чтобы те конфисковывали винные котлы: «Дмитрей велел нам на вино и на пиво явитца у себя на дворе и памяти писал своею рукою. И памяти назад имал к себе. А явочные де пошлины имал на себя. А в таможне де голов и целовальником явитца не велел. А которые де из нас явятца в таможне голов и целовальником пива и вина варить и явочные пошлины платят и он де Дмитрей к тем людем посылал в домы пушкарей и велит у них вино и пиво почать а котлы велел привозить в город и тех людей сажал в тюрьму и за караул имал с них помины и посулы».

Для производства вина городом были наняты денщики. Добренцы сообщают: «Пива и вина варивали и воду нашивали и на то де у нас были наняты по иво Дмитрееву веленью деньщики. Наняты два человека. И он де Дмитрей деньщиков работать им не велит. Только де велит деньщиком нами заставливать».

Албычев был затейником. Он любил карнавал, буффонаду, хоррор, террор. Напрашиваются сравнения с некоторыми героями сатирического романа Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «История одного города». Как известно, герои этой книги, а именно – некоторые градоначальники, тоже очень любили устраивать показательные выступления. Однако тот же Угрюм-Бурчеев разительно отличается от Албычева. Добренский воевода жил и действовал не понарошку. Он в хоррор превратил действительность на вверенном ему в управление уезде Российского государства.

Разумеется, после таких нововведений, государство не досчиталось питейных пошлин – все денежки потекли в карманы ненасытного воеводы.

Когда во времена воеводства Албычева «по вестям» было велено ожидать прихода «воинских людей татар и измеников черкас», воевода и тут находил возможность поживиться: разбирал драгунские избы и клети, временно перенесённые на территорию добренской крепости дабы «осаду крепить», строительные материалы: двери, доски, притолоки, забирал себе или велел жечь, из крепости никого не выпускал, хотя и не было никакой осады, только денежки вымогал и конские корма – благо люди находились внутри закрытой крепости и сбежать не могли.

Вообще-то добренцы не любили перебираться в крепость в осадное время, старались не везти свой хлеб в городские амбары – потом его назад уже не получишь. Из другого архивного дела узнаём, что, когда бывали «всполохи», и жителям уезда всё же приходилось прятаться за крепостной стеной и везти с собой свой скарб, у кого-то в суматохе пропадали ценные и не очень ценные вещи: рубашки, холсты, шёлк и так далее (РГАДА, ф. 210, оп. 13 д. 262).

Вернёмся. Албычев эксплуатировал народ нещадно. Драгуны «в обысках сказывали да он же Дмитрей заставливает их драгунов насильно хлевов у себя на дворе гресть и навозу с двора возить и воду носить на себя в баню и на овощ». Любя охоту, «насильством» заставлял драгунов слоняться с ним по полям по пороше. Не было дикого зверя в поле, травил драгунских телят. Воевода ходил пьяным в приказную избу просто для забавы: приходил и «бивал» подвернувшихся под руку драгунов.

А ещё Албычев недолюбливал священников. Зачем-то позволил в своём доме князю Дулову избить попа Давыда. Других священнослужителей обирал, бил, стращал тюрьмой. «Хотел он Дмитрей его попа Давыда людям своим велеть стрелять из пищали». Говорил: «и кого того де попа и убью и (…) будет что попу бесчестье заплатит. А бесчестье де попу собачье». А люди говорили: «А поп де у нас Давыд и иные попы люди добрые и воровства за ними никакова не ведаем». У них там «попы были люди добрые». Тут и о предках Захара Прилепина тоже идёт речь, о тех, кто носили рясу и жил в Добренском уезде. Чуть-чуть нам не удаётся дотянуть соответствующую веточку священнослужителей до времён попа Давыда. Возможно, имя одного-единственного человека нужно найти, чтобы такая ниточка связалась.

Без неё предковая ветка со священнослужителями, тянущаяся к Захару, выглядит вот так: Тимофей Васильев сын Попов 1675 года рождения – Пётр Тимофеев сын Попов – Ефимья Петрова дочь Микулина (Попова) – Иван Иванов сын – Захар Микулины – Мартин Захаров – Стефан Никулины они же Кузнецовы – Мария Степановна Прилепина (Кузнецова) – Семён Захарович Прилепин – Николай – Евгений (Захар) Прилепины.

Время жизни предка Захара, поповской дочери Ефимьи Петровны, от середины XVII века, когда поп Давыд был молодым человеком, отдалено поколений на пять предков, не меньше. Пять поколений – это шестнадцать человек. Молодые священнослужители чаще всего жён себе брали из семей священников соседних сёл. В добренском уезде такого количества сёл не было. Доказать это невозможно, но логика подсказывает, что поп Давыд – человек прямой, непреклонный, честный, пострадавший за правду, он тоже является, если не предком, то как минимум родственником Захара.

Албычев занимался произволом полтора года. Однако в одиночку он не продержался бы и пары месяцев. Сразу по приходе на тёплое местечко он сколотил банду. Сообщники и пособники помогали воеводе в его преступной деятельности. Порой они в открытую грабили драгунов. Когда потерпевшие приходили в приказную избу бить челом на пойманных воров, воевода заявителей бил по челу. На очной ставке драгуны назвали имена сообщников Албычева, рассказывая об очередном вопиющем случае, в котором проявилось полное неуважение к царю и к царской власти. Вот слова добренцев: «Били де челом мы великому государю на Москве на нево на Дмитрея всем городом и уездом об иво Дмитрееве налоге и о перемене и об сыску. И великий государь указал своему государеву боярину Илье Даниловичю Милославскому указ учинить. И тое де подписную челобитную дружа ему Дмитрею ведомой вор Доброго городища с Ратчины Потапко Бачаров украл у добренского драгуна у Дёмки Сергеива и ту де челобитную отдал ему Дмитрею. И он де Дмитрей ту челобитную им и прочитал. И за то де на них он Дмитрей почал посягать и пущи прежнего бить и увечить. А бил де нас веря своим советником четвероженцу Кленки Маркову да подьячему Митьке Гришнину да Макарку Бирюку да Тимошке Шахову да Агейку Морозову да Потапку Бочарову».

За ещё одним таким же государевым указом в Москву был послан козловец сын боярский Владимир Пашков. Мы помним, что Пашковы присутствуют в прилепинском родовом древе, однако наиболее раннего предка Захара – Ермила Денисова сына Пашкова, тоже сына боярского, в добренских документах начала 60-х годов XVII века мы пока не наблюдаем.

На очную ставку с Албычевым собрался весь уезд: «…а как он Дмитрей на очной ставке против челобитной роспрашиван и драгуны всем городом и уездом стояли тут же на очной ставке». Представляю себе эту картину: из соседнего Козлова пожаловало уездное руководство с дружиной, со всего Добренского уезда съехались драгуны почти девять сотен человек, а из Доброго так и дети малые пришли, и «соседи с подсоседниками», и батраки, и бабы. Все стоят на широкой площади, внимательно слушают. Албычев извивается змеем: «сам дескать не брал, всё в честь принашивали». Нужно было его тут же в тюрьму сажать или в Козлов сразу же этапировать, а его зачем-то отправили своим ходом в Соколье. Дмитрий с полдороги сбежал. Его искали и не нашли. Но наворованное он вряд ли с собой потащил, ежели только малую толику. Досадовал, наверное, находясь где-нибудь на ляхской чужбине, что не успел свои богатства заранее вывезти…

После Албычева новым воеводой был назначен козловец Пётр Авинов. Он был воеводой год и, кажется, ничем не отметился. Возможно, это означает, что Пётр Авинов просто добросовестно делал свою работу, на него никто не жаловался, потому что он никого не мучил – был достойным человеком. Зло в старину, так же, как и в наше время, всегда было ярким и заметным, оно двигалось с грохотом, поднимая столбы пыли, оставляя после себя разруху. Потом долго ещё раны зарубцовывались, рвы и борозды сравнивались. А добросовестный воевода двигал город неслышно и незаметно: плавно, тихо, мягко, как умелый авиаштурман двигает своё воздушное судно. Полёт с таким, если весь его проспать, может показаться скучным и однообразным, быстро забудется.

Вот ещё что: похожие случаи воеводских преступных злоупотреблений в Добром Городище за тринадцать лет с 1648 по 1661 год произошли дважды. В России в те времена была не одна сотня городов. Если здесь два раза повторилось, то и в других местах такое было. Менее чем через десять лет грянет Разинская народная война. Простой народ к делу Степана Разина отнесётся с сочувствием, многие поддержат его с оружием в руках. Почему? Потому что в начале 1660-х некоторые воеводы совершали преступления. Разин проиграет, воеводы-преступники, продолжив свои грязные дела, станут вельможами. Те, кому от отцов досталось два-три крепостных, своим детям передадут сотню закабалённых крестьян, пойманных на больших дорогах в самом буквальном смысле. Через сотню лет потомки удачливых Албычевых и Обернибесовых напишут историю своих славных родов. Нет уж, славными дворянские роды были лишь те, чьи представители в русско-польской 1654–1667 годов и во множестве других войн с поляками, турками, шведами, с различными другими врагами свою жизнь отдавали на алтарь победы. А начало вашей родословной было положено такое, о котором бандиты 90-х годов ХХ века мечтать не смели.

Ещё одним вдохновителем многовековой мечты о справедливо и праведно устроенном обществе, мечты о «древлем благочестии» станет пламенный протопоп Аввакум, упомянутый выше.

Дело Степана Разина не погибнет. После него в сердцах простых людей поселится многовековая мечта о мире без бояр, о таком миропорядке, при котором людей не захватывают в рабство, не мозжат головы чеканами, не отнимают нажитое честным трудом. В начале ХХ века эта мечта сбудется. Поэт Николай Заболотский напишет в знаковом своём стихотворении «Голубиная книга»: