Нас пленяет музыка языка сказок и поэтика его слога. Вот яркие примеры: «Там за речкой тихоструйной есть высокая гора, в ней глубокая нора…», «Ты, волна моя, волна! Ты гульлива и вольна; плещешь ты, куда захочешь, ты морские камни точишь, топишь берег ты земли, подымаешь корабли – не губи ты нашу душу: выплесни ты нас на сушу!», «Они жили в ветхой землянке ровно тридцать лет и три года. Старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу…», «Там чудеса: там леший бродит, русалка на ветвях сидит; там на неведомых дорожках следы невиданных зверей; избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей…»

Создаётся ощущение, что каждый из нас каким-то образом мог слышать эту музыку задолго до рождения неисчислимое количество раз. Мистическим образом могли ли слышать или что-то напридумывали себе, этого доподлинно никогда не удастся установить. Но работа с архивными документами говорит о том, что на языке пушкинских сказок говорили наши предки, жившие на южной окраине Московского царства. Обращаясь к царю с челобитными, они использовали ту лексику, которой пользовались всегда в повседневной жизни. В письмах государю или в донесениях воеводе мы находим вышедшие из современного употребления или же почти забытые слова и выражения. Тот язык хочется пить, как сладкий нектар. При этом возникает желание вернуть многие выпавшие из языка слова и выражения на их прежнее место.

Здесь уже приводились разрозненные примеры старинных слов, выражений, наименований, присказок, прибауток. Что-то стоит повторить для закрепления материала и открыть для вас новые жемчужины. Совершенно удивительные речевые конструкции мы видим в изучаемых документах: «шли пять днищ да Ивашка Зарутцкого не сошли», «учинилися истомны», «розно разбредаютца», «муку Доном идучи в роздорах помочил», «а в борошнишке (в барахлишке) две книжки волшебные», «лошедь на дороге черкасы отграмили», «чинилися нонеча сполохи великия», «к воровскому приуку приучати», «лаявся коею неподобною лаею», «беспомощной сирота скитаюсь меж двор бес приюту головы приклонить негде», «пасучи играл в гудок и играв покинул иво под кустом», «о масленой неделе грабить ково згоже где доведется», «делати безо всякие мешкотств», «домовники чтоб в домех жили бережно и осторожливо и животину держали в займищах», «за грех наш соронча хлеб выела», «отпустить в донскую посылку весною рано как вода располитца», «чтоб казне какая поруха не учинилась» «ушол от татар на речке оттопился».

Глаз не оторвать. А какие чудесные встречаются названия в документах: «раменье» (сосновый лес), «встрешники» (парламентёры), «камышники» (рыбаки или охотники), «монастырские детёныши», «важница» (весовая), «язычная молка» (обвинительные показания).

А действия порой как благозвучно обозначены: поповские дети по часовенкам «свечи восковые СКАЛИ» – раскатывали. А описания какие! «Кобыла гнеда с мухортиною звездочела» – значит, со звездой на челе. Мухортина у гнедого коня – желтоватые подпалины у морды, у ног и в паху.

Даже когда речь идёт о производственных технологиях, всё равно русский язык звучит, как музыка: «для осыпи ставлены берна дубовые плочины».

Из нескольких ранее упомянутых поговорок, здесь приведу только одну: «в бане тесно толь одному мне место».

Уверен, что в разговорной речи поговорки тогда сыпались, как дождевые капли под летней радугой. Наши пращуры не говорили, а плели кружева, рисовали морозные узоры.

Поп Иван, подписывая челобитную за своих прихожан, называл себя «Иванищем», Томило – «Томилищем», а Григорий – «Григорьищем». А женщины как себя именовали, обращаясь к государю: «Марьица», «Натальица», «Дарьица». Называли себя рабами и холопками, да только в этом не чувствуется никакого самоуничижения. Имена звучат, как колокольчики русской тройки.

А ещё же есть обращения. Одно неустановленное лицо пишет другому незнакомцу в частной переписке: «Государю своему челом бьем пав на землю да лица земнаго». Наверняка человек хотел показать своё почтительное отношение. Получилось образно. В другом письме козловский сын боярский обращается к воеводе, судя по всему, Добренского уезда: «Здравствуй государь Юрья Ермолич на многия лета и покровен десницаю всемогущего Бога на веки са всем своим блогочестивым домом». У сына боярского и его товарищей пропали «собаченьки» или собачонки. Он пишет: «Брадили на полях (…) и прапали у них в то время три сабаченки гончих. А в той же степи в то время были добринския охотники. Умилосердися государь Юрья Ермолич (…) только те сабаки объевятца у добренских охотников пожалуй».

Из книги Алексея Волынца «Оленья кавалерия» узнаём, что в начале XVIII века казаки, добравшиеся до Камчатки, вулкан называли «огнедышащей горой». В той же книге находим подобные нашим примеры красоты русского языка XVII века. Приведу только одну цитату: «Дошел я в Анадырской острог с великою нуждою потому что нововерстанные служилые люди в дороге неискусны и непоспешны и рыбный корм им не за обыкность многие в дороге за скорбно и обезножели…». В книге «Оленья кавалерия» таких образцов старинной речи очень много.

Ровно тот же язык добренских челобитных использует протопоп Аввакум в своём житии: «Брели пеши, убиваясь об лёд. Страна варварская, иноземцы не мирные. Отстать от лошадей не смеем, а за лошадьми идти не поспеем, голодные и измученные люди» или «Долго ли эти мучения будут? (…) До самыя до смерти» (…) «Добро, Петрович, индо еще вперёд побредем», потому что он на нём разговаривал и думал, как и многие вокруг него. В «Сказании о взятии Азова», в «Повести о Горе-Злочастии», в «Повесть о Шемякином суде» и во множестве других произведений русской литературы XVII века мы видим знакомую и родную лексику, ту же, что и в проанализированных мной добренских документах. А что с нею, с этой лексикой, происходило по прошествии времени?

После петровских и, в особенности, екатерининских преобразований, наш язык заметно изменился, несколько утеряв простоту, стройность, лексическую прозрачность, певучесть. Западноевропейское влияние на русский язык, после которого произошла его унификация и универсализация, скорее всего, оказалось полезным для развития науки и производственных технологий в России, но красоту, яркость, звучность, поэтику повседневный наш язык вследствие произошедших изменений отчасти утерял. Однако же эти краски русского языка попали в сказки Пушкина. У Лескова и Тургенева в произведениях мы находим живую разговорную народную речь. В сказках Ершова и Бажова можно обнаружить подобные же образцы исконной, корневой лексики. Вообще-то достаточно много было сказочников, беллетристов-народников и бытописателей в XIX веке и в начале ХХ столетия. Если поискать, крупицы разговорного народного языка можно найти во множестве произведений различных авторов. Региональные отличия в это время были уже весьма заметны.

А разговорный язык Черноземья, в первую очередь, однодворческие диалекты, кем были зафиксированы в русской литературе? Однодворцы, как мы с вами знаем, это в том числе наследники драгунов, рейтаров и солдат, служивших в городах и уездах Белгородской черты. Из писателей заметных, но всё же не дотягивающих до уровня русских классиков обязательно нужно отметить Александра Ивановича Эртеля. Он родом из Воронежской губернии, из мест, отдалённых от Доброго всего лишь на 130 километров. В диалогах в его произведениях мы находим очень знакомую, похожую на добринскую XVII века, речь:

«– Ты лучше, Миколаич, чем про землю, про гром да про молонью расскажи нам, дуракам, альбо про месяц!» («Записки степняка»)

«– Чего ты, Лазарь, беспокоишь Андреича, – с упрёком заметила Устинья Спиридоновна, – стало быть, ты умом-то обносился…» («Записки степняка»)

«– На этой его пашне ежели голыши посеять – и те, гляди, дурманом обродятся» («Волхонская барышня»).

На страницах произведений Эртеля встречаются и описания быта жителей русской степи, то есть однодворцев – потомков драгунов, солдат и рейтаров с Белгородской черты.

Однако пальму первенства в описании однодворцев, без всяких сомнений, удерживает Иван Алексеевич Бунин. Множество портретов однодворцев, изображение их традиций, их быта, их особенного говора имеется в его художественных произведениях и дневниках. Бунин то описывает волхва-целителя, богатого, хозяйственного и благообразного однодворца, где-то сообщает о вечной вражде однодворческой и барской деревень, то живописует девку-однодворку, одетую в свою особенную характерную праздничную одежду, то упоминает о каком-то особом однодворческом говоре и даже о грубом однодворческом голосе. В романе Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева» есть вот какое упоминание: «В селе мужицкие дворы все большие, зажиточные, с древними дубами на гумнах, с пасеками, с приветливыми, но независимыми хозяевами, рослыми, крупными однодворцами».

В часто цитируемом бунинском признании в любви к крестьянству в рассказе «Антоновские яблоки», автор ведь речь ведёт именно об однодворцах. Вот как выглядит деревня Выселки: «Осень – пора престольных праздников, и народ в это время прибран, доволен, вид деревни совсем не тот, что в другую пору. Если же год урожайный и на гумнах возвышается целый золотой город, а на реке звонко и резко гогочут по утрам гуси, так в деревне и совсем не плохо». И далее следует подробное описание деревни и признание в любви мужику: «Под стать старикам были и дворы в Выселках: кирпичные, строенные еще дедами. А у богатых мужиков – у Савелия, у Игната, у Дрона – избы были в две-три связи, потому что делиться в Выселках еще не было моды. В таких семьях водили пчел, гордились жеребцом-битюгом сиво-железного цвета и держали усадьбы в порядке. На гумнах темнели густые и тучные конопляники, стояли овины и риги, крытые вприческу; в пуньках и амбарчиках были железные двери, за которыми хранились холсты, прялки, новые полушубки, наборная сбруя, меры, окованные медными обручами. На воротах и на санках были выжжены кресты. И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах, а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками».

Если вспомнить, как показан быт помещичьих крестьян в бунинской повести «Суходол», то можно найти разительные отличия в описаниях суходольских мужиков и мужиков из «Антоновских яблок»: «И мы, выросшие в поле, чуткие к запахам, жадные до них не менее, чем до песен, преданий, навсегда запомнили тот особый, приятный, конопляный какой-то запах, что ощущали, целуясь с суходольцами; запомнили и то, что старой степной деревней пахли их подарки: мед – цветущей гречей и дубовыми гнилыми ульями, полотенца – пуньками, курными избами времен дедушки… Мужики суходольские ничего не рассказывали. Да что им и рассказывать-то было! У них даже и преданий не существовало. Их могилы безыменны. А жизни так похожи друг на друга, так скудны и бесследны!» У одних домины кирпичные стояли в две-три связи, а у других – курные избушки.

Как-то не верится, что суходольским помещичьим мужикам барчук-рассказчик мог бы позавидовать. Мы с вами знаем, что барские крестьяне, однодворцы и мелкопоместные дворяне имеют абсолютно одинаковое происхождение. У них одна общая кровь и на всех относительно недавние общие предки. То, что барские крестьяне после царствования Петра I оказались в полурабском состоянии – это их трагедия. Именно предки мелкопоместных дворян низвели их до такого состояния при поддержке правительства. Наверное, прародителей барских крестьян можно обвинить в мягкости и податливости – они позволили себя закрепостить. Но это сути дела не меняет – и барские крестьяне, и однодворцы, и мелкопоместные дворяне имеют недавних общих предков. Выше цитата была приведена для того, чтобы убедить читателей в том, что в «Антоновских яблоках» Выселки – это однодворческая деревня. Значит, в «Антоновских яблоках» Буниным описан быт именно однодворцев.

Но ярче всего у Бунина об однодворцах сказано в рассказе «Божье дерево». И именно здесь мы находим образцы живой, разговорной, ещё дооднодворческой, драгунско-рейтарской речи служилых людей северного участка Белгородской черты:

«– Козловский однодворец, Знаменской волости, сельца Прилепы. А звали Яковом. Яков Демидыч Нечаев. И все так ладно, бодро. Что однодворец, сразу заметно – по говору…»

«– Вот чаек себе налаживаю. Самоварчикя, признаться, нету, да эта одна баловство, и из чугунчикя попьём…

Говор старинный, косолапый, крупный. Он говорит: що, каго, яго, маяго, табе, сабе, таперь, но все как-то так, что слушать его большое удовольствие… Главная черта его, кажется, заключается в неизменно ровном и отличном расположении духа…»

«– Я так полагаю, лучче нашей державы во всем свете нету! Потом рассказал, где, в каких „странах“ он бывал – „за самый Царицын подавался“, – какие „народности“ видел, и я все дивился, сколько употребляет он слов старинных, древних даже, почти всеми забытых: изнугряться вместо издеваться, ухамить вместо урвать, варяжить вместо торговать, огонь взгнетать вместо зажигать… Нагайцев он назвал кумане, – древнее название половцев, – конину маханиной. Формы у него тоже свои: „Он неладно думал об мужиков“, – сказал он, например, про москвича».

«– У нас двор в старину знаменитый был. Да знамо дело – стали делиться, ну и изничтожились. Мне земли пришлось всего полторы десятины. Да що ж я, я не жадный…»

«– Одна беда – детей много было. Жанили рано, а она и наваляла мне их – баба, правда, отменная была. Я с ней осемнадцать годов отжил и девять человек наплодил…» («Божье дерево»).

И ещё про татар мне засело в памяти:

«– А! – сказал он, немножко насмешливо улыбаясь. – Этих я люблю. Они, слух есть, нами сто лет владали. А известно – конь ездока любит. Опять же смирный народ, ласковый…» («Божье дерево»).

В последней цитате использована поговорка. Знакомый случай, не правда ли?

В других произведениях Бунина тоже находим массу любопытного речевого материала. Он есть в «Суходоле», «Жизни Арсеньева». В рассказе «Весёлый двор» имеются очень хорошие, сочные, смачные примеры:

«– Сказала, ня налягай на муку! – крикнула Алёна своим грубым однодворческим голосом».

«– Будя, бряхучий!.. – Будя, бястыжий! Старый человек, а що бреша! Табе вон на кладбишшу поместье давно готова!»

Получается, что Иван Бунин не просто упомянул однодворцев в своих произведениях, но и написал подробный его портрет, привёл множество примеров однодворческой лексики. Козловский уезд граничил с Добренским. Та же Белгородская черта. От Доброго до Козлова – сорок вёрст. Окраинные сёла двух уездов друг от друга в прямой видимости находились. Да ещё и из вымышленного сельца Прилепы бунинский Яков Демидыч из «Божьего дерева» родом. Велика вероятность, что фамилия Прилепин имеет отношение к топониму Прилепы. Удивительное совпадение.

Перечитывая о Яков Демидыче, я как-то сразу вспомнил бабушку из романа «Санькя». И это не было случайностью. Захар Прилепин в романе «Санькя» касается темы лексики наследников однодворцев. Это показано посредством реплик в первую очередь бабушки главного героя. Вот несколько примеров:

«– Анадысь думала, как же Санькя не приедет, – сказала она, и Саша почувствовал малосильную укоризну в её голосе. – Писем не пишет. Дед помрет, а Санькя не узнает…»

«„Помрет“ бабушка произносила через „е“, и оттого слово звучало куда беззащитнее и обречённее. В нём не было резкости и было увядание».

«…не встаёт, исть не хочет…»

«„Нешто на тот берег никто не ходит?“ – подумал Саша, сразу поймав себя на том, что бабушкино „нешто“ пристало к языку».

Кстати, название романа тоже перекликается с однодворческими, то есть с драгунскими XVII века, говорами.

Судя по всему, эти и подобные им речевые обороты из романа «Санькя» и, возможно, из сборника рассказов «Грех» и из других прилепинских рассказов, в русской художественной литературе являются наиболее поздней фиксацией лексики наследников однодворцев, впитанной в свою очередь от драгунов из городков и уездов северной части Белгородской черты. Разумеется, этот диалект со всеми его особенностями был сформирован до драгунов. Когда? На этот вопрос мне сложно ответить. Я лишь обращаю ваше внимание на преемственность разговорной речи насельников Черноземья XVII века и стариков из тех же мест, доживших до XXI века, прямую речь которых зафиксировал в своих произведениях Захар Прилепин.

Случайно так совпало или это произошло благодаря тому, что Захару был хорошо знаком говор, элементы которого на берегах Воронежа с XVII века сохраняются и по сей день, но, на мой взгляд, ему удалось подобрать ключи к разговорной речи героев его нового романа «Тума». Мне язык «Тумы» хорошо знаком именно по тем документам XVII века, с которыми довелось работать, проводя изыскания, о которых пишу здесь.