В романе «Тума» Захара Прилепина есть персонаж по имени Минька. Он – янычар, обасурманенный русский полоняник. Он живёт в сытости и довольстве. Его устраивает такая жизнь. И Степана Разина, переломанного и израненного, попавшего в плен к туркам в крепость Азов, Минька пытается перетащить в свою веру, объясняя ему все преимущества отказа от Родины и от предков. Главная при этом выгода по Минькиному мнению: сохранение собственной шкуры. Дополнительные бонусы: сладкая, безбедная жизнь. Минька – не просто приспособленец. Он пытается оправдать свою низость, свою измену и предательство ущербными мировоззренческими ценностями. Он считает обасурманенных русаков мощной силой, способной создать новый мир на месте мира русского. Минька уверен, что неминуемо вернётся время великой Орды. И в Москве, и по всей Руси править будут они – обасурманенные Миньки. Ведь их много: в одном Азове целые улицы запорожских сечевиков, московских молодцов, пленённых донских казаков. Да и в Таврии их поболее, чем коренных татар. Вероотступникам-потурнакам, им бы только набраться силы, и можно будет идти походом на Русь для того, чтобы устанавливать там свои порядки. А богатые и могущественные турки с крымчаками, с янычарами – греками, хорватами, сербами в этом деле обязательно помогут. Минька надеется, что с него и с таких, как он, начнётся новая прекрасная жизнь в новой Руси. Знакомый персонаж, не правда ли? Такие встречались и в реальной жизни, если рассматривать многие столетия истории России, и на страницах произведений классиков тоже. Минька – типичный власовец. От него несёт смердяковщиной. Писатель красок для него не пожалел – герой получился замечательно отвратительным. А что же было в реальной жизни? Минька всё-таки имел прототипа или прототипов или же он плод фантазии автора романа?
Вернёмся к хронике событий. Летом 1659 года в войне с поляками русские всё-таки получили ожидаемый второй фронт против себя. В это лето многотысячной ордой союзники панов и магнатов, крымские татары нашли возможность и с юга попёрли на Русь. Уже знакомый нам добренский воевода сообщает государю и его окружению: «Федька Перхуров челом бьет. В нынешнем государь во РѮЗ (1659) году августа в розных числех приходили воинские люди татаровя под твои великого государя украинные городы по черте с крымской стороны под Воронеж под Усмонь и под Романов к Сокольском и за чертою под Елец и к Лебедяни к городам изгоном пригоняли на посадех и в уездех в селех и в деревнях полонили и огнем жгли и твоих государевых служилых и всяких чинов людей побили и в полон многих з женами и з детьми взяли. И к Доброму Городищу и к добренским крепостям украдом и обманом подъезжали. И милостию государь Божиею и твоею великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца праведною молитвою Доброе Городище и Добренской уезд села и деревни и твои государевы служилые и всяких чинов люди и жены их и дети от воинских людей августа по 18 день дал Бог в целе». Мы помним, что добренцы во главе со своими воеводами уже который год кряду готовились отразить нападение супостатов, но сообщение о том, что враги смогли добраться-таки до Добренского уезда мы видим впервые, по крайней мере, после того, как Доброе Городище из села превратилось в уездный город. Нападение крымских татар на уезд произошло в 1659 году в августе. Ущерба от прихода воинских людей в этот раз не было, потому что они в уезд «украдом и обманом подъезжали», то есть совсем небольшими силами, рассчитывая на фактор неожиданности. Но добренцы оказались начеку.
Другим окраинным русским городам и сёлам повезло меньше в силу различных причин, в первую очередь из-за близости к татарским сакмам, и из-за уязвимости защитного мегасооружения под названием Белгородская черта, и из-за возможности обойти его с западной стороны где-то между Белгородом и Путивлем. В. П. Загоровский пишет, что к 1653 году все участки Белгородской черты в основном уже были достроены. Из рассматриваемого документа узнаём, что шло «тотар тысяч М (40) воевать под (…) украинные городы которыя по черте и земляныя и деревяныя крепости жечь». По другой информации, татары в этот приход прокопали вал между Карповым и Белгородом. Из третьего сообщения узнаём, «что крымской хан отпустя полон в Крым и идет войною в Комарицкую волость», то есть на русскую западную окраину, вообще никакими оборонными сооружениями не защищённую. Нашествие коснулось окрестностей Курска, Белгорода, Корочи, Старого и Нового Осколов, Верхососенска, Ливен, Ельца, Романова, Новосили. На севере оно остановилось под Ефремовым. В документе читаем: «сказывал вестовщик что татарове пришли в Ливенской уезд и в Ефремовской многие люди и в Ефремовском уезде были по сторон Локотка реки». На современной карте видим, что река Локотцы находится в непосредственной близости от места родовых усадеб писателя Ивана Бунина. У Бунина в коротеньком рассказе «Муравский шлях» находим: «И ямщик мне сказал:
– Это, господин, Муравский шлях называется. Тут на нас в старину несметные татары шли. Шли, как муравьи, день и ночь, день и ночь и все не могли пройти…»
Мы знаем, что в августе 1659 года по утоптанному шляху проходили эти несметные «муравьи» совершенно точно. Этому имеются документальные подтверждения.
Интересно посмотреть на меры противодействия с русской стороны. Первые сведения поступали от нелегалов-разведчиков, действующих на территории Азова или в Крыму под видом дипломатов, купцов или ещё кого-то, о том, что крымские татары и турки начали подготовку к походу и в ближайшее время выступят. Реакцией на разведданные была отправка разъездов на предполагаемые пути следования вражеских орд. Ливенский воевода сообщал государю, что «посылал де он и с Ливен да Старова и да Новаго Оскала и до Верхососенского станицу ливенцов детей боярских Полиекта Васютина с товарыщи 10 человек для проведывания крымского хана и царевичев и татар и черкас и всяких воинских людей. И августа государь в 29 день прибежал на Ливны Полиект Васютин а на Ливнах перед воеводою сказал недоехав де речку Кщеневой гнали де за ними воинские люди и он де от них ушол низмеными месты крепкими а товарыщи де иво ушли или в полон взяты того ему не ведома». Кщеневая – это река Кшень, что течёт в сторону Ливен с юга на север и впадает в реку Сосну примерно в тех краях, где жили и служили предки поэта Павла Шубина. Как видим, работа вестовщиков была опасной. Когда выяснялось, что враг уже вторгся на русскую землю, из окраинных городов эстафеты гонцов доставляли донесения воевод в ближайшие города. За один-два-три дня депеша елецкого воеводы, через Лебедянь, Данков, Епифань, Михайлов, достигала Переславля-Рязанского. Подобные же эстафеты с депешами в августе – сентябре 1659 года летели от Обояни к Курску, далее через Кромы, Орёл на север, к Москве, к центру. Или же вести шли со стороны Воронежа через Романов, Доброе, Лебедянь, Данков, Ефремов, Дедилов, Тулу и далее до Москвы. Или – из Ольшанска через Острогожск, Коротояк, Воронеж, Усмань, Сокольск, Доброе Городище, Ряжск, Пронск до Переславля Рязанского. Откуда сведения поступали в Москву.
Информация в центр в момент прихода воинских людей доставлялась очень разная, порой противоречивая. Так, читаем в одном из донесений: «…те де государь вести солганы что крымской хан поворотился воевать твоих великого государя украинных городов а ведомо де государь подлинно в Беле городе что крымской хан со всякою ордою впрямь пошол в Крым а вал де государь меж Бела города и Карпова весь цел». В депешах военного времени имеются сообщения о чудесном спасении полоняников. Так, крестьянин «Ивашка ушол от них (от татар) на речке Ишеневой августа в 12 день и оттопился… от них в той речке в воде». Он «оттопился». Хочу, чтобы это слово вернулось в наш лексикон. Пытаешься себе представить, как простой русский Ивашка проплывает под водой метров двадцать или тридцать до ближайшей разлапистой коряги, колышущейся на волнах, что получается у него это гораздо эффектнее, чем у кинематографических суперменов. Возможно, Ивашка запасся камышиной, обдумывая свой побег. Она-то его и спасла. Его искали. По берегу буквально в двух метрах от него проходили. Но сноровка, смекалка и молитва помогли выбраться. Уходили и женщины. Натальица новосильца сына боярского Давыда Крынина жена смогла уйти из полону только под Ливнами, в семидесяти верстах от родного дома. Подробного описания побега у нас, к сожалению, нет, но сам факт, что наши женщины находили в себе силы и смелость в одиночку бежать из плена, вызывает уважение.
Помните, с чего начиналась данная глава? Интересный случай произошёл с ливенским солдатом Игнатом Марковым сыном Кузьмина. «А был де он в полону у крымских татар три недели. И виделся де он з дядею своим родным с Максимком Иваниковым. А тот де иво дядя Максимко в Крыме живет многое время обусурманен. И тот де Максимко сказывал ему что взят он в полон под Навасилью как приходил Нарадын царевич тому лет близко к Л (30). И он Максимко ему племяннику своему Игнату сказывал вестей бутто де государь Крымской хан отпустя полон за Донец и хотел послать резвых людей к изменнику к Ивашку Выговскому. И те де крымские татаровя с Выговским будут опять воивать твои великого государя украинные городы». Скорее всего, дядя и помог уйти племяннику. Однако какой фантастичный сюжет, какая неправдоподобная встреча. Александр Дюма-отец избежал бы подобный сюжетный поворот включать в очередной свой роман. Вальтер Скотт, думаю, что включил бы, и за это неизбежно бы получил массу обвинений в надуманности и неправдоподобности. Как ни крути, а Максимка Иванников – это Минька из романа Захара Прилепина «Тума». Просто один в один. Сначала, когда его гнали на чужбину, Максимка убеждал себя, что будет бороться за свободу, строил планы побега. А потом сделал выбор, осмотрелся, обжился и начал, как все, ему подобные, каждый год ходить на Русь за полоняниками. Когда тех гнали в сторону Перекопского перешейка по степи, он даже подводил свою убогую и ущербную философию под происходящие события. Например, он мог думать, что здесь люди хоть персиков поедят вволю или в море от души накупаются. А что там под Ливнами и Мценском? Только снега, дожди, ветра и грязь непролазная. И обязательно думал: «Ничего-ничего, когда будет нас побольше, мы прогнём эту угрюмую Русь под себя и будем именно мы в ней истинными хозяевами. А турки, крымчаки и янычары балканские нам в этом деле помогут. А потом нас править тут оставят. Да, заживем! Какая, поди, нашим-то мужикам с бабами разница, кому поклоны бить да оброки возить». Детская наивность – просто помогут. Бескорыстно. Ага, конечно! Однако племяннику своему Игнату Кузьмину Максим Иванников не пожелал повторения своей судьбы – научил его, как уйти. Наверное, на дорожку помолился за него всем известным богам. Когда Игнат уходил, Максим смотрел вслед. Вдруг вспомнилась мамка-покойница и ребятишек полна горница, печь вспомнилась – с неё старый дед слезал только по большой необходимости и с великой неохотой. Максимка опустил взгляд: «Что толку вспоминать то, чего уже нет давно. А Игнатка-то как на отца своего похож, на Кузьку. Как увидел его, словно глаза кипятком обожгло…»
Это не единственный подобный эпизод, описанный в данном документе. Ливенский драгун Иван Скворцов, на полпути в Крым выйдя из полону, рассказал: «Взяли де иво Ивашка воиския люди татарове на твоей великого государя службе пот Конотопом. А у тотар он Ивашка ушол от реки Айдары. А сказывал де ему Ивашке в полону руской человек Мишка а прозвище де ему он не знает крымской де хан хочет от себя отпустить тотар тысяч 40 воевать под твои великого государя украинные городы которыя по черте и земляныя и деревяныя крепости жечь. А тот де Мишка сказывал ему Ивашке что де он Мишка бывал московской стрелец а в тотарах живет лет з К (20) и больше и воюет де он Мишка с теми тотары. А велел де ему Ивашки сказывать те вести по черте чтобы они воинских людей от тотар береглись». Воюет «с теми тотары» – это значит вместе с ними и заодно. Против русских.
– Миш, пойдём вместе на Русь, – звал его Иван перед уходом, – ну что ты здесь делаешь, зачем тебе это? Пойдём. Начнёшь новую жизнь. Сейчас за службу хорошее поместье дают, жалованье вовремя платят.
Мишка отвечал:
– Нет, для меня уже эта жизнь привычная. А там на меня все будут волком смотреть. И поделом мне. Нет, ты иди, а я останусь.
Считаете, выдумываю? Думаете, два малозначительных эпизода натягиваю на всеобъемлющее обобщение? Y-хромосомное тестирование подтверждает обоснованность и моих обобщений, и мнение Захара Прилепина, которое он вложил в Минькины уста, что в Азове обасурманенные сечевики, московского царства русаки, донские казаки целыми улицами селились. В самой крупной ДНК-лаборатории, базирующейся в самой недружественной по отношению к России стране, имеется проект крымских татар. В том проекте одиннадцать человек участников с крымско-татарской родословной. Один участник из одиннадцати имеет типичный славянский субклад R1aZ280, второй – типичный балкано-славянский субклад I2aP37, третий – типичный западно-европейский субклад R1b-DF27, который только восточнее Польши в настоящее время сходит на нет, четвёртый – N1a всего лишь с двенадцатью маркерами. Это очень мало, чтобы утверждать, русский ли это N1aL550, как у Захара Прилепина, как у потомков русских и литовских князей, или, скажем, сибирский, как у оленеводов народности ханты. Однако, по маркерам этот результат очень близок к результату Захара – только в двух маркерах имеется минимальное отличие. Специалисты говорят, что на таком коротком результате никаких выводов делать нельзя категорически. Ну, хорошо, не делаем: одного крымского татарина держим в уме, а ещё по троим из одиннадцати людям с крымско-татарской генеалогией заключаем, что они имеют предков, к коренному населению Крыма, Турции, Кавказа, Скифской степи не имеющих никакого отношения. В городах Таврии не отдельные улицы, а почти половина каждого города была населена потомками полоняников. Специалисты говорят, что по одиннадцати, а тем более по шести результатам нельзя делать никаких выводов об этническом прошлом жителей определённого региона – выборка нерепрезентативна. Для науки биохимии – может и нерепрезентативна, а я считаю нужным обратить внимание читателей на имеющиеся научные данные и вижу, что есть все основания для моих обобщений.
Справедливости ради нужно сообщить, что Муравский, Кальмиусский и Изюмские шляхи – это были улицы с двусторонним движением. Государю воевода князь Алексей Трубецкой докладывал: «В нынешнем государь во РѮЗ (1659) году в розных месяцех и числех взято на боях в языцех крымских и нагайских ЕI (15) человек татар и августа государь в ЗI (17) день тебе великому государю (…) мы холопи твои тех взятых татар послали (…) к Москве». А кто ж их взял? В том же фрагменте документа находим такую реплику: «А в роспросе тот татарин сказался завут де иво Магмет Жилыщев с Какоз. Взяли иво в Лебедянском уезде в селе Мокром… того села крестьяне. Хто имяны крестьяне не знает». В двадцати пяти верстах от Доброго и в семнадцати верстах от села Замартинья Добренского уезда пленили чужестранцев крестьяне, чьих имён мы никогда не узнаем. При такой близости от Каликина и других сёл, в которых массово проживали предки Захара Прилепина, можно предположить, что в лебедянском селе Мокром отвагу свою показывали при пленении супостатов братья предков Захара.
Станет большинство из этих татар, турок и ногайцев, пообжившись, русскими людьми. Через двадцать лет и смуглость их кожи утеряется и в говоре акцент истончает и почти сотрётся. В Божий храм они будут исправно ходить как все, куда без этого.
Думаете, это фантазии, досужие рассуждения? Нет. Процитирую другой документ: «…крымские взятые татаровя с тюремного двора Утейко Ахамбетев Уразмамбетка… (попросились) чтоб им быть в православии о крещении православным хрестьянскою верою. И по указу великого государя те иноземцы по их челобитью для подначальства и крещения отосланы из розряду в патриарший дворцовый приказ» (РГАДА, ф. 210, оп. 13, д. 320, л. 360. 1665 год).
Одного из пленников, захваченных на границе Лебедянского и Добренского уезда, величали «Таушкой Байрамалеевым». Наконец мне становится понятной этимология слова «бармалей».