Мы выпиваем и почти не закусываем. Минул год или два после «Литературной мастерской». А может и больше, возможно, я перестал замечать ход времени. Действие происходит в «Бункере на Лубянке», в дальней комнатке. Есть такое место в Москве, где хорошо, где всё родное и все родные. Это – культурное пространство, организованное Захаром Прилепиным. Здесь проходят мероприятия: поэтические концерты, презентации книг, выступления бардов, театральные постановки. Когда заканчивается выступление твоего доброго товарища – поэта или историка, если никуда не торопишься, то можно остаться на беседу. Выпивка не главное, она тут сопутствующий фактор. Но с ней хорошо, тепло. Она расслабляет, вызывает эйфорию, расширяет спектр и угол зрения.
«Бункер» – идея и затея не оригинальная. В романе «Санькя» Захара описан «Бункер» нацболов и их лидера Эдуарда Лимонова – штаб подпольной революционной организации. Захар захотел воссоздать вечную молодость той шумной и необузданной общины чудаков, отказавшихся верить в буржуинские сласти в начале 90-х, посмевших пойти против системы, созданной новыми грабителями, корыстными кровососами и живоглотами. Таких и в XVII веке, как мы знаем, хватало – во все времена они встречались. Вечная весна с вечной молодостью пустили корни в пространстве на Лубянке. Раскинулись новые отростки дерева свободы, зазеленели на нём листочки.
Я стою спиной к приоткрытому окну. В комнате жарко, но от окна тянет свежестью. Оглядываюсь, вижу на широком подоконнике стопку книг. На обложке рисунок: легковая машина с простреленным лобовым стеклом, перевернувшаяся на вираже. Рисунок обрамляет надпись: «Захар Прилепин. „Восьмёрка“». Мы выпиваем. Кто-то постоянно заходит и выходит в комнатку – организационная и прочая работа «Бункера» не останавливается и в будни, и в выходные до позднего вечера. Внимание в беседе держит историк. Он уже не юноша. Его зовут Алексей Волынец. Он – речист, энциклопедически эрудирован – нет периодов в российской истории, о которых бы он не знал если не всё, то очень многое, вплоть до мелочей и деталей, в идеологических вопросах он глубок и основателен. Голос Алексея журчит, как маленький водопад или закипевший чайник, оставленный на плите, то повышая тон, то сводя малороссийский задумчивый напев на нет. Он внешне похож на Деда Мороза со старинной советской открытки, но борода выглядит чуть скромнее дедморозовой. Алексей – старый нацбол и в прошлом многолетний редактор легендарной «Лимонки».
Разливают. Историк Алексей хвалит напиток, пытаясь угадать, на каких травах тот настоян.
– Анис, полынь?
Я смотрю на него и пытаюсь представить его четырёхсотлетнее прошлое. Наверное, он в предыдущих своих жизнях гулевал в Сечи, был знаком с катаевскими Бочеями и с их предками по женским линиям, с самим гетманом Богданом Хмельницким, с казаками и хуторянами, неотличимыми от героев произведений Николая Васильевича Гоголя. По одной дорожке с предками Алексея Волынца и Валентина Катаева, наверное, ходили пращуры классика литературы Чехова. Я ничего не знаю о прошлых жизнях историка Алексея, но, кажется, что знаю многое. Там была скачка, рубка, погоня, делёж добычи, сплав по Днепру мимо порогов, штурм галер, молитва. Непременно там присутствовал шумный пир.
Разливают. Слово берёт другой видавший виды Алексей. Фамилия его – Колобродов. Он почти всегда имеет серьёзный, даже суровый вид. Говорит по делу. Бьёт в точку. Он – литературный критик и писатель. А ещё – крёстный отец оравы молодых и не очень писателей, поэтов, эссеистов, критиков, философов, музыкантов. Он бессменный наставник в «Литературной мастерской Захара Прилепина». На самом деле, никакой он не суровый, а терпеливый и заботливый. Обладателей больших творческих талантов он умеет предостеречь от головокружения. Когда он видит слабый и чахлый едва проклюнувшийся из земли литературный росток, без поддержки почти наверняка обречённый замёрзнуть, высохнуть, погибнуть, он старается его подкормить, взрыхлить вокруг него почву, предполагая, что росток может превратиться в красивейший цветок.
Про Алексеево дожизненное прошлое я кое-что знаю. До нашего с ним рождения мои Рыльщиковы с его Колобродовыми лет с двести хаживали одними дорогами от Дона к Волге, от Хопра к Медведице, от Урала до Немана и даже дальше. О его корне сохранилось немало документальных свидетельств. Я знаю, например, что: Панфил, Иван, Корней Колобродовы из станицы Усть-Медведицкой, когда им пришла пора уйти со службы, не знали своего возраста. Они к тому времени успели повоевать в Польше, в Пруссии, в Сибири, в Моздоке, в Царицыне. Один из них усмирял Емельяна Пугачёва и других героев есенинской поэмы совместно с героями пушкинской повести. Все они – Панфил, Иван, Корней Колобродовы из станицы Усть-Медведицкой были семьянистыми казаками: имели сыновей, будущих казаков. Все они, после долгой или молниеносной, смотря как настроена оптика наблюдателя, непрерывной скачки, каждый, преодолев за жизнь расстояния большие, чем Христофор Колумб, в свои лет сорок уходили в отставку «за старостию», «дряхлостию», «за ранами», «за маловидением глазами». Через 30 лет после Пугачёвской войны Никита Колобродов – представитель следующего поколения этой славной семьи, весной 1807 года в Пруссии воевал против войск Наполеона в полку Ефима Кутейникова. Колобродов и шесть его сослуживцев были отмечены и награждены командованием за храбрость. Храбрецы полка Кутейникова истребляли передовые неприятельские посты, овладевали окопами и батареей противника с двумя пушками, брали пленных врагов. В том же году, но позже, полк Кутейникова был переброшен в Молдавию, для того, чтобы воевать с турками под командованием генерала Петра Ивановича Багратиона. Князь Багратион, гарцуя на белом коне перед казачьим строем, громогласно восклицал:
– Орлы!
Казаки в ответ сообщали разливистым слаженным хором, что рады служить, побеждать и погибать, если понадобится, за Русь, за государя и за отца-генерала, подытоживая утверждение троекратным ура. Осенью орлы успешно брали штурмом турецкие крепости…
Разливаем напиток. У нас в руках пластик. Он проминается под пальцами. Держу аккуратно, мизинец упирается в дно. Я оглядываюсь. На диване примостились как раз те самые молодые таланты, пестуемые наставниками: два парня и девушка. Они вполголоса о чём-то беседуют. У каждого из них тоже есть свой четырёхсотлетний или тысячелетний бэкграунд. Но зачем мне стараться его разглядеть? Молодёжь живёт здесь и сейчас. Наша смена амбициозна, деятельна, самобытна. Их интересует в данный момент общение, личностный рост, выстраивание отношений, веселье, творческое развитие и совсем не интересуют люди, умершие уже триста лет как. Молодые поэты светлы, чисты, прозрачны, многогранны, как хрусталь – богемское стекло. Позже к ним в виски́ постучатся их деды. Внуки их увидят и впустят в себя. Вот тогда бы я, постаравшись, их дедов смог разглядеть. Но не сейчас.
Янтарные маслянистые струйки льются вне очереди – в комнату зашли ещё люди. Шумно. Радостно. Рядом со мной стоит Олег Демидов. На курсах «литературной мастерской Захара Прилепина» он для молодых поэтов – отец родной даже в большей степени, чем Алексей Колобродов. Поэтическую молодёжь пестует, холит и лелеет именно Олег. Он – самобытный поэт. А ещё он – бывший форвард дворовой футбольной команды, хулиган, задира и крупный литературовед, занимающийся преимущественно задирами и хулиганами от литературы, жившими в ХХ веке. К тому же Олег – романтик и лирик с тонкой душевной организацией. По крайней мере, мне он таким представляется. Он – невероятно интересный собеседник. Сегодня мы обсуждаем исторические темы, поэтому Олег предпочитает слушать, задавая иногда уточняющие вопросы. Он тоже брат мой. Его Серяченко/Серяковы и мои Покусаевы больше двух сотен лет жили то в одной слободе, то в двух близлежащих слободах на востоке Слобожанщины на берегах речки Толучеевки. Сейчас это юг Воронежской области. А лет за сто до этого наши с ним пращуры – черкасы и малороссы обитали северо-восточнее Белгорода в Короче, в Острогожске, в Коротояке. Пришли туда, вероятно, с полковником Дзиньковским в середине XVII века. Когда тот изменил царю Алексею Михайловичу и переметнулся к Степану Разину, наши наворотили дел и натерпелись страху. Однако обошлось тогда – царь милостлив. При царице Елизавете или ещё раньше наши перебрались за левый берег Дона на Толучееву речку. Потом при Екатерине II Слобожанщина была расформирована. С той поры полвека родовые слободы Олеговых и моих предков прозывались «воинскими» и являлись по сути своей инкубаторами для выращивания преимущественно рядовых военнослужащих. В ревизской сказке 1782 года – в поголовной подушной переписи главами каждой пятой семьи записаны вдовы. А разве в воинской слободе могло дело обстоять как-то иначе? Среди прочих, и жена Трофима Серякова была в ту пору главой семьи и, соответственно, вдовой. На Отечественную войну 1812 года из одной только нашей родной Ширяевой слободы, из менее чем трёхсот семей, в армию ушло около восьмидесяти человек. Из них – семь человек в возрасте от 13 до 16 лет. Разумеется, в такие юные годы на фронт могли идти только добровольцы. Принудить детей отправиться на смерть никто бы не посмел, даже уездное начальство. В списках воинов – детей и подростков находим фамилию Ивана Серякова. Никто из ширяевских юношей, представлявших самую младшую, юниорскую возрастную категорию, из тех, кто ушёл громить француза, больше никогда не вернулся к родным дымам. Из дюжины ширяевских рекрутов, отправившихся на войну в семнадцати- и в восемнадцатилетнем возрасте, в родную слободу после армейской службы возвратились только двое. Памятник погибшим защитникам России, установленный на Бородинском поле – он ведь увековечил подвиги и этих мальчиков тоже…
Олег Демидов мне тоже приходится, можно так сказать, отцом родным, хоть он и моложе меня лет на двадцать. Речь идёт о моём поэтическом творчестве. После многолетнего перерыва, сразу после учёбы в «литературной мастерской Захара Прилепина», у меня возникла потребность писать стихи, и Олег напутствовал меня добрым словом на этом тернистом пути и дал ценные советы, которые действительно помогают.
Наливают. Опорожняем. Опять мой взгляд притягивают расположившиеся на диване. Она – стройная, спортивная, тонкая, звонкая. Едва заметно улыбается своему собеседнику, в ответ на его реплику. Нефритового цвета глаза прищурены, как у котёнка, нежащегося на солнце. Губы – спелая малина.
– Какая сочная ягода!
– О-о-о, да ты, братец, пьян. С хрусталём нужно бережно.
– Нет, просто очень хорошо здесь и всё. О-о-очень хорошо здесь!
Наливают. Степные травы хлещут по рукам и по ногам, обволакивают горло, обжигают лицо, будто зефир, залетевший с южного моря. Травы сминаются копытами наших скакунов. Мы, нащупавшие свою многосотлетнюю пуповину, отправились в путь, пустили своих коней вскачь и бросили поводья. Степь дышит теплом…