В город Доброе Городище, в село Каликино и в окрестные сёла в середине XVII века приходили селиться не только люди добрые, планировавшие зарабатывать себе на жизнь честным трудом. Некоторые личности днём изображали законопослушных подданных царя, а по ночам выходили на большие дороги вдали от сёл и деревень. Воеводы, сельские воинские начальники, рядовые драгуны боролись с преступностью, как могли. Лиходеев хватали с поличным на месте преступления или с уликами в их дворах, сажали в тюрьмы, пытали. Под пыткой разбойники становились разговорчивыми. Подьячие записывали пыточные речи, а воеводы отправляли те записки в Москву в Разряд вместе с отчётами о борьбе с преступностью. Алексей Николаевич Толстой, когда писал роман «Пётр Первый», очень интересовался пыточными речами петровских времён – искал в них живой русский язык, полагая, что под пыткой никто не будет говорить изысканно и велеречиво. И это тоже серьёзный повод обратить на них наше внимание. Но главная причина интереса к ним в том, что разбой, с одной стороны, и угроза разбоя, с другой, были частью существования добренцев, каликинцев и тамошних уездных людей. Не узнав ещё одной стороны жизни города и уезда, мы не составим себе полной картины о том их мире, об их бытовании.

Итак, рассмотрим, какие богатства привлекали разбойников, куда они девали награбленное, что это были за люди, как с ними боролись.

Добыча бандитов привлекала различная, но в первую очередь доступная и ликвидная. «Мерин гнед», «кобыла чала», «кобыла рыжа», «мерин сив» – перечисления украденных или отнятых коней самых разных мастей, с самыми необычными особыми приметами, встречаются в криминальных сводках XVII века довольно часто. Если на крупах, на бёдрах, на голенях, на лопатках, на шеях коней не было звёздочек, пятен, замысловатых клякс сложной формы, созданных природой, хозяева делали надрезы на ушах, ставили тавро на видном месте тела своей скотины. Само собой, вместе с лошадьми от прежних хозяев к разбойникам переходили хомуты, сёдла, уздечки, потники, телеги с оглоблями и всё то, что было связано с лошадью и с упряжью.

Востребованными у грабителей были «зипуны сермяжные», кафтаны, «шубы бараньи» и не только, «шапки сукно красное с пухом» и другие всякие шапки, рукавицы, «епанчи», «кожаны», «сукманы» – одежда путников; рогатины, саадаки, пищали, топоры – оружие и орудия труда несчастных. Если селянин перемещался ночной порой не в одиночку, а вместе с женой, с неё могли снять «котман» (верхняя одежда из шерстяной ткани), серьги серебряные и другие ценные вещи. Если повозка припозднившегося новопризванного драгуна или заезжего купца была полна добром, её опустошали. В руки лиходеев попадали котлы медные, коробки с бельём, полосы ветчины, деньги из мошны.

Иногда бандитам доставалась жирная добыча. Ради этого злодеям приходилось отправляться далеко на север, в Русь глубинную. Так, зимой в начале 1651 года новоиспечённый драгун из села Бухового некий Сенька Кривой «с товарыщи» «розбили на степи позади Скопина торговова человека Переславля Резанского пушкаря Стеньку Шмалова а розбоем де взяли у нево три лошади с саньми и с хомутами да в тех же санях взяли рыбы пятьдесят осетров да лук».

Мы же помним мнение Загоровского о том, что четыреста лет назад реки на Руси были богаче рыбой против нынешнего. Интересно, сколько ещё рязанских пушкарей, воротников, стрельцов, священников, детей боярских в середине XVII века имели возможность враз наполнить свои телеги полусотней осетров? Они же их не сами ловили, а покупали у рыбаков. Где именно эту рыбу вылавливали? Очевидно, что на Оке в есенинских и в других подобных живописных местах. Любопытно, а какой в окрестностях Переяславля Рязанского была общая месячная норма вылова осетра в середине XVII века? А если посчитать с рыбой других видов, то, сколько в итоге получится в пудах или в центнерах?

Выходит, что на российских просторах 400 лет назад в массе своей жили небедные люди! Даже на севере, там, где хлеб плохо рождался. Андрей Рубанов в замечательной книге «Ледяная тетрадь» очень хорошо иллюстрирует это моё утверждение, приводя райдер разжалованного, опального патриарха Никона, заточённого в Ферапонтов монастырь. Создателю церковного раскола на русской земле по приказу царя и правительства полагалось выделять за год из собственных средств монастыря сотни пудов всяких деликатесов. И их выделяли, потому что была такая возможность. Там, на севере, в материковой Руси, хлеба было мало, а дичи, рыбы, грибов – в избытке.

Вернёмся к романтикам с большой дороги и к их жертвам. Если несчастные путники пытались сопротивляться разбойникам или убегать, их настигали, «ножем резали и саблею рубили и с каменем в воду посадить хотели». Если богатый купец отказывался сознаваться, где припрятал мешок с деньгами, его пытали, «били и к реке оцепя осилом за шею приводили и в воду посадить хотели». Поясню, человеку накидывали на шею верёвочную петлю, прикреплённую на шест, и вели к реке топить, потому что выражение «сажать в воду», оно именно об этом.

Из документов узнаём, что в селе Каликино тоже водились разбойники. В основном это были новоприхожие люди, поступившие недавно на драгунскую службу. В частности, всплыли имена Ивашки Моторки и Гаврилки Гологуза, замешанных в тёмных делишках. Первый из них призывал товарища из другого села, «чтоб де им ему Ивашке Моторке и Митьке и Ивашке Грибкова детям съехаться в одно место в нынешнем во РНИ (1650) году и ехать под дороги о Масленой неделе и грабить ково згоже где доведется». То есть вовлекал собственных детей и детей своих товарищей в преступную деятельность. Таким образом, создавалась разбойничья династия. Гаврилка Гологуз принял в своём доме сообщников, якобы для того, «чтоб им поработать в селе Каликине епанечь повалять» – изготовить плащи из войлока. Но этот предлог был лишь прикрытием для дальнейших противоправных действий. Съезжалась ватага молодцов на один сельский двор: кто из Ельца, кто из Доброго, кто из-под Данкова «епанчей повалять». А потом выбиралось время и место для дела.

Паи и жребии злодеи порой делили поровну. Так, Сеньке Кривому «досталось на делу лошадь мерин гнед с саньми и с хомутом да рыбы десять осетров да лук». Это стало известно, благодаря тому, что «то поличное иво Сенькин пай сыскан и отдан исцу Переславля Резанского пушкарю Стеньке Шмалову». Иногда добыча вся целиком попадала в одни руки. Это когда атаманом был какой-нибудь сын боярский, а рядовыми бандитами – его бывшие крепостные. Хотя и не обязательно бывшие.

В бандитском деле ограбить путника это ещё была только половина дела. Добычу нужно сбыть. У себя в доме наследить – гнев и ярость земляков разбудить. За добычею разбойники отправлялись куда-нибудь подальше от родных селений, а уж сбывали её и вовсе за сотню вёрст от дома. Поражает охват территорий, куда дотягивались щупальцы банд грабителей. Добренские разбойники и на дорогу-то выходили на просторах от Рязани до Романова городка, который находился там же, где в настоящее время стоит село Ленино, что под Липецком, а награбленное на продажу везли и в соседние, и в совсем дальние уезды: в Сокольск, Лебедянь, Козлов, Елец.

Получается, что в удалённых друг от друга городах и в окружающих их сёлах существовала подпольная сеть сбыта незаконно добытого добра. Преступным бизнесом – скупкой и дальнейшей реализацией имущества, добытого грабежом, занимались дети боярские, мастеровые и разные всякие посадские люди, царёвы воины – пушкари, драгуны и другие. Продавцы незаконной добычи отдавали её за половину или даже за треть от цены. Лошадь в таких сделках могла стоить 1 рубль, тогда как реальная её цена доходила до 5 и даже до 7 рублей. Куда в дальнейшем вели эту лошадь, мы с вами не знаем, но можем догадаться, что точно не в Доброе Городище.

Естественно, честные служаки и хлебопашцы ненавидели разбойников и старались бороться с ними всеми силами и средствами. Так каликинец Васька Быков, по случаю заночевав у приятеля в селе Богородицком, застал в том же доме подозрительного мужика, который обмолвился, что в Сокольске на дороге поймали двух его товарищей, промышлявших грабежом. «И он де Васка слыша от него такие речи пошел в том селе х капраном те речи сказать чтоб иво поймать. А тот де мужик побежал. И он де Васька закричал и села де Богородицкого драгуны послыша крик за тем мужиком побежали и догнали де иво за озеро. И он де от них боронился с ножем и хотел их зарезать. И они де у ниго нож из рук выбили а иво поймали». Как видим, вчерашние монастырские крестьяне владели приёмами рукопашного боя. Чего ещё о них мы не знаем такого, что может поразить наше воображение?!

Каликинские Быковы здесь упоминались и уже хорошо знакомы читателю и ещё будут упоминаться. Приходился ли Василий Быков роднёй Федосу Быкову – науке это неизвестно. Когда односельчане являются однофамильцами – наверное, всё-таки это не совпадение. Как видим, родня предков Захара Прилепина без малого 400 лет назад уже боролась с преступностью в Каликино и в окрестностях Доброго Городища.

А были ли прилепинские родовые фамилии упомянуты в списках разбойников или преступников? Среди двух десятков прозвищ добренских тюремных сидельцев, встречается прозвище Чеснок. Но Евдокимко Чесноков всё же выбивается из общего ряда преступников. Показал на него один-единственный свидетель, не предоставив никаких доказательств. При первой возможности, Евдоким Чесноков сбежал из добренской тюрьмы и отправился в Москву искать правду в Разбойном приказе, рискуя снова оказаться на нарах. Там он доказывал, что его оклеветал «по недружбе» Захарка Ворожейкин, что сидел он «в Добром Городище в тюрьме внапрасне без ысца и бес поличнова и без язышной молки ЗI (17) недель». «Язычная молка» – это признательные показания в совершении преступлений, сделанные обвиняемым (чаще всего, под пытками) в отношении других лиц в рамках розыска. И Евдоким добился своего. Его вернули на драгунскую службу в Добренский уезд, его семья возвратилась в ранее опечатанный в рамках следствия родной дом в селе Каликино. А то ведь жене и детям приходилось по дворам скитаться и жить Божьей милостью. В более поздних документах Захар Ворожейкин, по чьему навету был брошен в тюрьму Евдоким Чесноков, был неоднократно назван «ведомым вором». Видимо, Ворожейкин донёс на Чеснокова под пыткой и сделал это для того, чтобы не выдавать своих истинных сообщников по преступной деятельности. Евдоким и Кузьма Чесноковы, так же, как и Василий и Федос Быковы – односельчане и однофамильцы.

В более позднем документе 1669 года «ведомым вором» назван предок Захара Прилепина Тимофей Чесноков. Его обвинял «рейтаришко Понкрашка Медведев села Каликина» в «похвальбе ножевым и в пожоге и в бою» ему и его жене. Два товарища, один из них носил прозвище, такое же, как у одного из предков Захара Прилепина – Желудок, поручились за Тимофея и сказали, что он не будет «нечим не похваляться и не грозить ножевчиною и пожегаю и боем» за их поруками. Из жалобы Панкрата Медведева узнаём, что, по его мнению, «тот Тимофей ведомой вор на Воронеже в приходе был и явки даваны на нево всем посадом Воронежем и он от своего воровства от толева сбежал. И в прошлом во РОS (1667–1668) году на Усмони лошедь краденую лицем отдал. И в том же году кузн(ец) каликинскои вынял у него свои два холста». «Явки даваны» – это «заявления написаны». «Лошедь краденую лицем отдал» – тут, скорее всего, имеется в виду «самолично». Очевидно, что у Панкрата и Тимофея между собой была личная неприязнь, и, возможно, Панкрат Медведев преувеличил пороки односельчанина. Если не преувеличил, что ж, в долгой четырёхсотлетней истории рода всякое могло произойти, в том числе и эпизоды, связанные с преступной деятельностью, были возможны.

Есть ещё одно любопытное свидетельство подобного рода. В архивном деле читаем: «А приводнай детина роспрашиван а в роспросе сказал. Зову(т) де мня Денискою Авдокимов сын Пашков Козловского уезду Челнавскова стану села Казинки сына боярскова сынишка де я. За Польной Вороняж побош и тое де я лошадь нашел в кустах привязану и тое лошадь я взял и привел в село (…) и лошади ни у ково той не крадывал. А ехал де я на лошади в Сакольск а хотел тое лошадь продать на торгу (…) отец де мой служит городовую службу по валу. А с кою де я лошадю пойман и я той де лошади ни у ково не крадывал и разбоем не отнимывал. Поехал де я за Польный Вороняж для борщу и тое лошадь нашел в кустах привязану (…) А преж сего ни у разбоя (не бывал) (…) только сидел в Добром Городище в тюрьме без поличнова при Патрикее Сафонове (…) А сажал де он Потрекей мня бута де я украл у драгуна у Мелеха Тимохина три улея пчел. А я де у нево Тимохи (…) не крал». Парень (детина по-старинному) явно в свои молодые годы пошёл по скользкой дорожке: «Лошадь не крадывал», «пчел не крадывал». – А как же это всё добро у тебя оказалось? Нам этот «детина» крайне интересен по той причине, что прилепинского первого документально выявленного Пашкова звали Ермилом Денисовым сыном. Денис Евдокимов сын Пашков формально подходит в предки Захара Прилепина. Найти бы ещё дополнительные доказательства, что это именно тот Денис Пашков из нашего исследуемого родового древа, которого мы ищем. Продолжив поиски, рано или поздно, если повезёт, всё-таки можно будет найти родство между прилепинским и авакумовским Пашковыми. Какие-то зацепки уже найдены.

Есть ещё один намёк на наличие разбойников среди предков Захара. Во времена Петра I в одной из ревизских сказок мной обнаружена родовая ниточка, тянущаяся к Григорию Лютину. Кто он, откуда – не удалось выяснить, нет никаких следов в архивных делах, кроме одного-единственного упоминания. Но фамилия или прозвище Лютин даёт фантазии разгуляться. Всё-таки походит это прозвище на разбойничье, с учётом того, что его носитель подобен призраку, не оставившему следов. А какие ещё есть варианты возникновения такой фамилии?

Из однофамильцев предков Захара Прилепина стоит упомянуть Ивана Кузнецова из села Каликино. Документ гласит: «Иван Кузнецов сбежал безвесно в РПВ (1673–1674) году а двор его запечатан в розбойном деле». Кузнецов – фамилия очень частая. С другой стороны, в родном селе отца Захара не могло быть не родственных его предкам Кузнецовых. Дата побега может намекать на причастность Ивана Кузнецова к событиям разинской войны. Но такое участие нужно ещё доказать.

Различные дела по Доброму Городищу и уезду, датируемые уже концом 40-х годов XVII века, указывают на некий антагонизм коренного населения старинных сёл и вновь поселённых в них драгунов. Разбоя это противостояние тоже касается: новые жители сёл часто не брезговали им. Но это только одна сторона медали. Взаимное недоверие приезжих и коренных, как мы с вами ниже увидим, проявлялось и в других вопросах.

Что ожидало бандитов после поимки? По логике вещей, тюрьма и пытка. Однако с последним иногда возникали проблемы. Так, Сенька Кривой, любитель осетров, «не пытан потому что в Добром Городище палача нет». Владимир Высоцкий спел когда-то: «расстреливать два раза уставы не велят». В государственных делах в разные эпохи использовался формальный подход – нет палача, нет и пытки; нет законных оснований, не будет повторного расстрела.

Даже если вина преступников была доказана, их очень часто отпускали на поруки: «для тово чтоб они в деловую пору пашень своих не отбыли». Только на убийц-рецидивистов не распространялось снисхождение. Есть в таком государственном подходе нечто гуманистическое! Всё это очень странно и почти несочетаемо – и пытки, и поруки для злодеев, совершавших очень серьёзные преступления. А может быть, в этом состоял государственный холодный расчёт: На всех тюрем не хватит. Ну и что, что они бандиты – других у нас нет, а рожь ведь сеять кому-то нужно. А в тюрьме от них пользы всё равно никакой не будет.

Был тут ещё один важный момент: в тюрьмах в ту пору были условия, не самые благоприятные для жизни. И люди в тюрьмах часто умирали. Основная жалоба тюремных сидельцев в челобитных на имя государя была: «помираю голодною смертию». Видимо, узники в тюрьмах питались исключительно подаяниями, которых на всех не хватало. Логично предположить, что государство не видело большого смысла в смертях тюремных сидельцев. Пусть лучше работают и служат: с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Но я не исключаю и гуманистической составляющей в линии поведения государя и правительства в вопросе наказания лихоимцев и лиходеев.

Однако же такой гуманизм порой выходил боком законопослушным подданным царя. В первой половине 50-х годов XVII века в Добренском, Козловском, Лебедянском и других соседних уездах орудовала банда душегубов и разбойников. Собрались члены банды из разных мест, удалённых друг от друга на сотни вёрст. Кто-то из злодеев ушёл с государевой службы, кто-то – сбежал от помещиков, в нашем случае, Пущиных и Ляпуновых. Один из разбойников носил сказочное прозвище: Любимко Соловьёнок. Другой, Лиска Улитин, в мирной жизни был работником Бархатного двора в Москве, то есть центра шёлковой торговли, пойдя по скользкой воровской дорожке, умудрился сбежать из трёх разных тюрем в разное время. Третий злодей Самошка Тюнеев в Козлове был пытан «не в одно время и при Миките Пушкине уши у него оба резаны и ис тюрьмы выпущен на поруки что ему впредь не воровать». Но другой жизни они себе уже не представляли: «Бегая безпристанно воровали в селех и в деревнех розбивали и многия домы разоряли и по дорогами стояли и людей досмерти побивали». Банда большая была: человек десять-пятнадцать. На руках её членов был десяток убийств или даже больше – мы не всё знаем. Доходило до того, что злодеи нападали на мирные сёла, в том числе и в Добренском уезде (в документе названы Делеховое и Богородицкое). Драгуны отражали бандитские нападения. Происходили перестрелки из пищалей и из луков, погони по лесам и буеракам. Пойманных разбойников, тех, кого не убивали в перестрелках, почему-то отправляли в Козлов к воеводе Петру Михайловичу Пушкину. Возможно, в Козлове тюрьма была крепче. Вот если бы и добренскую тюрьму сделали более основательной, так, чтобы невозможно было «утечь», и если бы не отпускали на поруки неисправимых воров корноухих, то может и банды убийц не нарушали бы покой мирных добренцев? Козловский воевода Пётр Михайлович Пушкин – это брат в четвёртом колене предка Александра Сергеевича Пушкина. Другой козловский воевода, предшественник Петра Пушкина, Никита Воинов Пушкин – тоже родственник солнца русской поэзии.

Кстати о Пушкиных. Александр Сергеевич в сказке «О мёртвой царевне и семи богатырях» вот как описывает дом семи богатырей, в который забрела царевна, после того, как её отпустила черница:

Семь молодых парней живут в этом доме в дремучем лесу одни, без жён, детей и родителей, то есть не следуя русской семейной традиции. Они куда-то почти каждое утро отправляются:

За полночь или следующим утром они возвращаются. Куда и зачем выезжают погулять братья (скорее всего, названые)? Серых уток пострелять? У Александра Сергеевича на этот вопрос есть ещё один ответ ниже в тексте:

Разбой, как ни крути – часть нашей национальной традиции. Её запечатлел великий поэт.

Раз уж начал цитировать Пушкина, уместно продолжить, позвав на помощь критика Алексея Колобродова. В своей книге «55. Новое и лучшее» Колобродов пишет: «Классическая, или „старая“ феня, сложилась в качестве самостоятельного арго гораздо позднее, во многом под влиянием идиша („блат“, „фраер“ и т. д.), но основной её принцип – новый и скрытый смысл в прежних грамматических конструкциях – Александром Сергеевичем зафиксирован». При этом А. Ю. Колобродов приводит разговор из повести «Капитанская дочка» А. С. Пушкина, состоявшийся у Емельяна Пугачёва с хозяином постоялого двора. Вот реплика Колобродова, а за ней следует цитата: «Далее Пугачёв обменивается репликами с хозяином постоялого двора:

– В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком, да мимо. Ну, а что ваши?

– Да что наши! – отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. – Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте.

– Молчи, дядя, – возразил мой бродяга, – будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину: лесничий ходит.

Юный Гринёв, натурально, не просекает смысла этого почти тарантиновского диалога, но чувствует его функционал: „Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмирённого после бунта 1772 года. (…) Постоялый двор (…) очень походил на разбойническую пристань“». Это конец цитаты из книги А. Ю. Колобродова «55. Новое и лучшее».

А вот что я нашёл в одном из архивных документов, в нём речь идёт как раз о разбое и о разбойниках: «Государю нашему Лаврентью Ивановичу цалавальничишка Трешка (…) да Анашка челом бьем зело. Жаловать тебе государь села Больших Скудёнок Алёшку Ганчерова Исайку (…)кава с новиком сесть (…) при крепи х месстам с Масквы будет. А много от них дурушек а меса перепорчны а им адавать их нельзя. А речью государю своему разкажет Васька Подосиновыков. А потом тебе государю своему челом бьем пав на землю да лица земнаго». «Крепи» – это, скорее всего, «крепости». В фрагменте упомянуто село Большие Скудёнки. Не нашёл никакой информации об этом селе. Однако в тех краях недалеко под Усманью в настоящее время есть село Студёнки. Возможно, речь идёт о нём. «Дурушек» – этого слова нет в словарях, однако есть: «дуровство» – бесчинство, озорство, «дуровати» – упрямиться, своевольничать.

Здесь есть не совсем ясные по смыслу слова и выражения. Но можно сделать осторожное предположение, что разбойничьи «смотрящие» жалуются своему атаману на «новиков», от которых много «дурушек» на местах. Если дело так и обстоит, то в данной записке слова «целовальник», «крепь», неясное выражение «меса перепорчены» – могли быть использованы в качестве иносказательных, жаргонных слов и выражений. Эту версию подтверждает и тот факт, что некий Васька Подосиновиков должен сделать «государю нашему» устный доклад. Мелкие государевы чиновники в такой манере не общались с начальством – язык канцелярского общения тоже имел свою сложившуюся форму и свои нормы. Поклон тому же неведомому «государю», «пав на землю да лица земнаго», подтверждает вышесказанное – сформулировано совершенно не по-чиновничьи. Можно предположить, что перед нами образец разбойничьего внутрикланового общения с элементами блатной фени или прото-фени, датированный серединой XVII века.