Прежде чем стать нашими корнями, они были живыми людьми. Они не только пахали, служили, возводили дома и города, насыпали пятиметровой высоты валы, боролись с захватчиками – они волновались, грустили, балагурили. Прежде чем стать сухими и жесткими корнями цвета истлевшей кости, сдавленными землёй, не видящими солнечного божьего света, они были почками, листьями, цветами. Им были знакомы чувства, в том числе, безусловно, чувство прекрасного. В их жизни значимую роль играла песня: весёлая и лирическая, скоморошеская и хохмаческая, заунывная и баюкающая, песня заводилась всегда, на свадьбах и на привалах, при тяжёлой работе, в походах, за домашними хлопотами. Им очень нужна была песня, не могли наши предки не петь. Но из нашего далёка мы не слышим той песни, не находя никаких упоминаний об этой стороне их жизни в документах. Однако нет сомнений, что наши праотцы пели, смеялись задорным смехом, когда были молоды, влюблялись, обижались, боялись, мечтали, злились, смирялись. Искренне, всем сердцем молились. Обращаясь к Богу, просили у Него дарования счастья и избавления от бед. В архивных документах нет описаний чувств и душевных качеств, но есть их отражения. Чаще всего там запечатлено отчаяние: «по дворам скитаемся голы босы, помираем голодною смертию», или жадность: «хоть у меня уже имеются богатства, но ты бы меня государь ещё пожаловал, мне мало». Но отражена там и тяга к прекрасному, радость, стыд, отчаянье. Можно найти в архивах даже случайные истории о запоздалой любви. Как это всё возможно? В челобитные, в хроники происшествий включались тогда мельчайшие подробности, какие-то незначительные детали. Именно так в бесстрастный, сухой, канцелярский текст вкраплялось живое, человеческое, понятное и хорошо знакомое нам спустя столетия.

Каликинец, подросток Исайка Быков играл на гудочке. Мы бы никогда не узнали об этом, если бы в том же селе Каликино у Хрисанфа Покидова августовской ночью 1649 года не «покрали» со пчельника пчёл три улья «воровские люди неведомо кто». Наутро Хрисанфейко начал тех пчёл искать и нашел один улей «на поле за околицею в кусте». И под тем же кусточком нашли гудочек. «И тому де гудку выискался хозяин того ж села драгун Федоско Быков. А назвал иво своим тот де гудок сына иво Федоскова меньшева. А схоронил де он иво от иных товарищей кои с ним с тое пору пасли лошеди». При расспросе Исайко младший сын Федоски Быкова сказал, что «пасли де они лошеди в Преображениев день и пасучи играли в гудок и играв де он Исайко покинул иво под кустом». «А он де Исайко играл в тот гудок и назавтрее Преображеньива дни перед обедом (…) И у него де в тое пору лошеди побежали и он де иво покинул под кустом. А у пчел де он не бывал и их не крадывал».

Тут пчёлы нас мало интересуют, привлекает мальчик, которому поручили пасти лошадей. Кони смирны. Ему скучно сидеть без дела. Других забот нет, и он начинает играть на гудке – своеобразной примитивной средневековой скрипке. В летний день, за околицей родного села, под кустом, наверное, ракитовым, хотя не важно под каким. Кузнечики стрекочут, золотые шмели жужжат, рядом кони неторопливо переходят с места на место, а Исайка играет неведомую музыку. Прислушаемся или пофантазируем: альтовая До звучит в унисон монотонному гулу шмеля, дискантная соль – в терцию с жизнерадостной в любое время года синичкой. И вчера, в Преображенье, и сегодня, и потом ещё много-много дней звучит его гудочек, от того, что музыка живёт в Исайкиной голове и без всяких музыкальных инструментов. А потом мальчик вырастает. У него появляются другие заботы, и музыка затихает. И умолкает. Но ей же надо куда-то деваться. Ей же нужно звучать. И она мистическим образом поселяется в другой голове и долго живёт там, а потом опять уходит, когда ей становится холодно. И так бесконечно. Так она, кочуя, доходит до нас. Селится. Живёт. Уйдёт и останется после. И мы слышим Исайкину музыку. Она не неведомая. А когда к нам приходит письмо из прошлого, мы видим и самого Исайку в ту его жизненную пору, когда он ещё играл на гудочке…

Прошло полгода. После Рождества в том же селе Каликино опозорили девушку, дочь драгуна Афоньки Пономаря. Сосватали. Порука была. Выкуп «пять рублёв» был уплачен, «и людей добрых к себе в домишка свой призавал на свадьбу» Афанасий. А сваты из соседнего села Бухавого от драгуна Фёдора Головаста с Рождества Христова до «Крещеньева дни» договариваться о дне свадьбы не бывали. Афанасий пожаловался на обидчика государю, у которого, конечно, забот иных не водилось, кроме как драгунов добренских, Афанасия Пономаря и Фёдора Головаста, мирить! Очень надеюсь, что всё-таки не лично государь, а государевы люди решили разузнать у Фёдора, в чём, собственно, дело.

А Фёдор ответил, что сына «на иво дочери не женит потому что та девка немая», но кто-то из свидетелей возразил, что «на зговоре де он девки смотрил и девка де не нема. Говорить умеет». Дело дошло до воеводского суда. Вызывались свидетели. Подтверждали, что девка не немая. Вроде бы стороны помирились. Значит, и свадьбу сыграли. Однако же сколько нервов это стоило девице, имени которой мы не узнаем. Она и на сватовство вышла ни жива, ни мертва. Ведь мужики-то в соседнем селе все злые, топорами секутся.

Плакала, наверное, потом в своей светлице. Молилась. Отец её дурой бранил, мать защищала. Ну, ничего. Всё ведь добром разрешилось, честным пирком да свадебкой. Подростки с рожками да гудочками тоже приходили, музыку играли…

Ещё одна история, подобно вспышке молнии в кромешной тьме прошлого осветила другой любопытный эпизод. Что тут вокруг да около ходить: блуд она осветила. За два месяца до сватовства в доме Афоньки Пономаря к буховскому архангельскому попу Томилке прибежала драгунская жена Авдотья Качанова и, отдышавшись, рассказала новость, что «сказывали де ей Овдотье села Ратчины драгуны Федотко Иванов да Мартынко Ильин были де те драгуны в гостях в селе Буховом у капрана у Офонасья Вещева. И у того де Офонасья те драгуны начевали. А Савелей де Каньшин в тое пору у Офонасья Вещева со вдовою Марьицею Офонасьивской женою Сергеива в бане один на один начевали. И те де драгуны просилися к Савелью Каньшину в баню. И он де их не пустил. А сказал де им что в бане тесно толь де одному мне место». Поп Томилище пошёл увещевать своих «заблудших овец» в компании с сельским драгунским начальством к вдове Марьице на двор. А в том дворе Марьица, её полюбовник Савелий, да капран Афанасий Вещий как раз готовились к молитве. Поп с товарищами пытались грешникам память (государев закон) прочитать. А Савелий Каншин «стал ево попа бранить и капрана Томилку Пересыпку Офонасей Вещей хотел топорком рубить. И ухватя де тое вдову Марьицу Савелей Каншин да капран Офонасей Вещей повели с ее вдовьена двора на двор к Офонасью Вещему». Поп с товарищами за ними, чтобы куда не сбежали. «И тот де Афонасей того попа Томила и сержанта и капрана бранивал всякия позорною лаею». Опять дело дошло до воеводского суда. Драгунская жена Авдотья Качанова, которой до всего было дело, сказывала: «Не ведаю ж сидели в бане или нет с вдовою Марьею Проскуряковою а то я от людей слышала тот смех на улице. И я про тот смех молвила Афонасьевой снохе Вешево стоючи у Вещево ворот как де у вас токое дела сделалась. И она мне Афонасьева сноха сказала а сделалась де то дела потому что чаели ей Марье Проскуряковой быть за ним за тем Савельем Канчиным». Так значит, это не блуд был, а любовь, причём побеждающая предубеждения. В этой картине все действующие лица живые, все характеры яркие – сейчас в кино таких не часто увидишь. Отметить хочется два момента: поговорку про тесную баню и оговорку всезнающей Авдотьи Качановой, которая услышала смех полюбовников от людей. Мы тоже слышим их смех: её, оживающий после вдовьего горя, и его, торжествующий. Видим трогательную заботу жениха о любимой, уязвляемой косыми взглядами блюстителей чужой нравственности, отмечаем помощь друга, любуемся на чопорных святош. Хотя попа Томилу тоже нужно понять: если все кому не лень начнут беспорядочно совокупляться в банях, что тогда будет? Нет, всё-таки там, в XVII веке, нравы были строгие, борьба велась с развратом, да со свободною любовью. И ведь не только священники выступали ревностными блюстителями нравов, но и воинские начальники и, конечно же, вечные кумушки, которым до всего было, есть и будет дело.

Обсуждая бриллиант русской литературы Нового времени «Житие протопопа Аввакума», специалисты различных областей гуманитарных наук нередко отмечают красоту языка этого произведения. На самом деле, в архивных документах XVII века такую же точно красоту можно, что называется, ложками хлебать. В «Житие…» главное не стилистика, язык – он там живой, но разговорный, а вопросы автора, знакомые нам по произведениям, к примеру, Льва Толстого и Фёдора Достоевского, однако заданные за 150 лет до их рождения. А что касается языка, то, изучая документы аввакумовской эпохи, удивляешься распространённости поговорок и иносказательных выражений. К примеру, разбойника под пыткой спрашивают о другом разбойнике: «Как давно ты его знаешь?» Следует ответ: «Многие годы хлеб-соль с ним вместе едали, когда жили за одним помещиком». Злодея-лиходея на дыбу поднимают, огнём прижигают, а он поговорками сыплет! Если дословно перевести эту фразу на неродственный русскому иностранный язык, не вдохнув в неё изначальный смысл, то при новом прочтении может сложиться впечатление, что речь идёт о гастрономической скудости рациона крепостных крестьян на Руси во времена царствования Алексея Михайловича или Михаила Фёдоровича. На самом деле, речь о том, что два разбойника знают друг друга, как облупленные, потому что вместе пуд соли съели. А пуд соли съесть на двоих это даже на десять лет многовато. Ага, для толкования иносказания в голову приходят другие подобные выражения. Они у нас на общей русской «подкорке». Хотя в настоящее время, к сожалению, связь с ней мы постепенно теряем. В середине XVII века образность языка была нормой.

Даже воевода, чья должность совмещала в себе все возможные функции власти, вынося судебный вердикт, то ли каламбурит и острословит, то ли изрекает Соломонову мудрость.

Расскажу про этот случай в суде. Добренские драгуны Марк Кирин, Иван Ильин и Кондрат Иванов пожаловались воеводе на драгуна Фёдора Кузьмина сына Мячина, что он с ними на зимней охоте «в вотчине на Бетюке» не поделился своей добычей: «Наделил нам Бог вместе четыре куницы да пуд меду да зайца и тот государь Фёдор мед с нами и с товарыщи поделил по жеребьям а в четырех куницах да в зайце нас холопов твоих заделил пая нам не дал». Правда, выяснилось, что в тот же совместный выезд троица жалобщиков, в свою очередь, не поделилась с Фёдором Мячиным частью добычи: куницей, лисицей да пчёлами. Фёдор не стал терпеть обиды и «изаграбил (…) насильством своим» тех куницу, да лисицу, вернее, шкурки этих зверей, убитых охотниками. Позже выяснилось, что Фёдор Мячин продал всю общую добычу, а деньги раздал всем товарищам на равные жребии. Воевода, сменивший Иваниса Михайловича Кайсарова, Фёдор Петрович Обернибесов постановил: «…как де вотчинники учнут кашу есть до последнего а первого зверя делят в ортели то де и всю добычю в артели же делят». Смысл понятен: вместе охотились, добычу нужно поделить поровну. Но наши предки не были б собой, не вверни они, без малого 400 лет назад, даже в официальный документ узнаваемую и по-прежнему такую близкую образность, в данном случае – кулинарную!

В этом же фрагменте речь идёт о Бобровских юртах: «В нынешнем де во РНВ (1648–1649) году ходили они в вотчину в Бобровские юрты. А уговор у них таков был что им Бог даст каких зверей поймают и те де им звери несть всем вместе а класть вопче а не порознь». Общедоступные и привычные источники в интернете сообщают нам, что Бобровские юрты на реке Битюг впервые упоминаются в документе 1685 года. Это неправильная, устаревшая информация. На самом деле, Бобровские юрты впервые были упомянуты в источнике, датируемом 1648–1649 годами.

Не перестаёшь удивляться, что же это за крестьяне такие были? С 1647 года помещики, с незапамятных времён – вотчинники. Посмотрите на карту! От Доброго до Боброва по прямой двести километров, по современным дорогам – двести семьдесят. Эвона куда их занесло! Да если бы добренские крестьяне туда разок забрели по ошибке, заблудившись, это одно дело. А у них там была жалованная государем вотчина!

Возвращаемся к заявленной теме: образность языка, а также отражение чувств, эмоций, черт характера людей южной окраины Руси в деловом письме середины XVII века.

Жил в те времена в Добром Городище злой нехороший человек Иван Коптяев. А работал он подьячим: составлял официальные письма на имя государя. На самом деле, подьячие были в русских городках XVII века начальниками, чуть меньшими, чем воеводы. Они были чиновниками, властью. И этот Иван Коптяев стал со временем своевольничать, злоупотреблять полномочиями. Он мог преследовать драгунских жён (один случай изнасилования был зафиксирован), избивал рядовых драгунов, драл им бороды, отнимал лошадей. «Да он Иван Коптеев ходя по таргам у тарговцав гаршки отнимает на силу безденежны. Да он же Иван Каптеев приходит в беседу к драгуном просит меду кислова и преснова». А тем, кто отказывал злодею в дармовой выпивке, грозит: «блединых детей таких зжог человек пять шесть что разбойника Гришку Фодеева».

Его увещевали, обещали пожаловаться на него государю. А он, Иван Коптяев, отвечал: «Я де на всех на вас плюю. Я де деветисот всех вас драгунов адин лутчи. У мене де шея толще вашей».

Редкостная сволочь, но как красочно излагает! Страшно представить такую шею у человека – у Homo sapiens из плоти и кости. Кстати, его самонадеянность оказалась напрасной. Драгуны пожаловались в Москву. В качестве вещественного доказательства приложили добренского пушкаря Ерёмы Богомолова клок бороды, завернутый в носовой платок. Ерёма ухитрился этот клок прихватить с собой, унося ноги от Коптяева. В итоге добренского подьячего вызвали в приказ в столицу, расспросили, осудили, наказали – видимо, высекли плетьми, и отправили работать назад в Доброе всё тем же подьячим, строго наказав, чтобы плохое поведение больше не повторялось. Грамотных людей наперечёт, как его уволить? А почерк у него какой красивый! Другой на его место придёт и будет царапать, как курица лапой.

С тех пор добренцы на подьячего Ивана Коптяева государю не жаловались. Он тихо жил и служил в Добром ещё с десяток лет, почёсывая могучую шею. В 1661 году его не стало.

Да, вот ещё что: челобитная в Москву о безобразиях Ивана Коптяева была написана, в том числе, и от имени капрала Афанасия Москалёва, рядовых драгунов Никиты Долгополова, Ивана Булахтина, Кузьмы Чеснокова, Ждана Колобовникова, Фёдора Трунова. Всё это – предки Захара Прилепина. Подобную же жалобу на Коптяева отправляли в Разрядный приказ капрал Авдей Кочетов, рядовые драгуны Арсений Востриков, Фёдор Мячин – братья предков Захара. Исайка и его отец Федоско Быковы, судя по всему, это – родня важнейшего из пращуров Захара. На свадьбе у Афанасия Пономаря гуляли друзья и соседи предков Захара, за нравственным обликом вдовы Марии следили земляки его пращуров. Так кажется на первый взгляд. Но это только на первый. Если бы знать вообще всю правду, картина корневых переплетений выглядела бы удивительной, совершенно невообразимой для нашей фантазии.

Лирика лирикой, а самые ранние упоминания новых праотцовых веток в родовом древе Захара Прилепина в 1649–1650 годах нужно зафиксировать.

Москалёвы: Борис – Парфён – Афанасий зять – Данила – Селиван – Иван Москалёвы – Анна Вострикова (Москалёва) – Александр Антонов сын – Иев – Трофим – Савелий – Павел Востриковы – Мария Прилепина (Вострикова) – Николай Семёнович – Евгений (Захар) Прилепины.

Иван – Григорий – Василий Булахтины – Марья Кузнецова (Булахтина) – Максим Петров Кузнецов он же Желутков – Прасковья Микулина (Кузнецова) – Захар Иванов Микулин – Мартин – Стефан Никулины – Мария Прилепина (Кузнецова) – Семён Захаров сын – Николай – Евгений (Захар) Прилепины.

Кузьма – Тимофей – Василий – Фёдор Чесноковы – Агриппина Орженая (Чеснокова) – Сафрон Кириллов Орженой – Татьяна Вострикова (Орженая) – Марфа Демидова Прилепина (Вострикова) – Пётр Никитин сын – Захарий – Семён – Николай – Евгений (Захар) Прилепины.