Ещё и в июле 1641 года, как и в 1637-м, чудовские и новоспасские «архимариты» просили государя избавить их крестьян от работы на два города. Они писали в Москву: «…а с Лебедяни государь воеводы присылают в тое ж монастырскую вотчину пушкарей и розсыльщиков и стрельцов а правят с тое вотчины твои гос хлебные запасы и суды под Азов и ямские деньги и стрелецкой хлеб и всякие твои гос подати. И от того государь наши монастырские крестьянца бредут розно что им от лебедянских воевод налога и продажа большая и на два города тянуть им не в силу».

Монастырские начальники сообщали в Москву: «По твоему государеву указу что с тех монастырских вотчин доведетца твоего государева хлеба и судов и тот хлеб и суды ис Козлова города рекою Воронежем под Азов провадить мочно. Царь государь смилуйся пожалуй». Из текста видно, что для государя Михаила Фёдоровича и для его правительства было архиважно из пограничных городов водным путём отправить хлеб на заново построенных стругах под Азов. Зачем? Потому что в Азове и в 1637, и в 1641-м, вплоть до 1642 года сидели донские казаки.

Они захватили этот турецкий форпост у устья Дона как раз в 1637 году. Сделали это, не спросив разрешения у государя и его бояр. Как это было? Чего хотели донские казаки?

Для поиска ответов на эти вопросы рассмотрим два источника: архивное дело и памятник русской литературы XVII века. Итак, казаки сообщают в письме на имя царя Михаила Фёдоровича всея Руссии: «А умыслили де атаманы и казаки и все Войско Донское под Азов идти и взяли ево без государева повеленья для избавы пленных множества хрестьянского народу потому что азовцы на государевы украины ходили безпрестанно и крестьянскую невинную кровь проливали и полон многой имали и за море продавали. И они видев православных хрестьян ведущих в плен и в расхищенье отцов своих и матерей и братью и сестры единокровных и слышав от них плачи и мученья и неволи великие и поболев серцами своими азовцом больши того терпеть не учали и за помощью Божьею Азов взяли и азовцов всех за их неправды побили». Из того же дела узнаём, что казакам удалось освободить 670 человек: «Да с Степаном (с посланником царя Степаном Чириковым) ж отпускали из Азова на Яр руского полону мужеска полу и женского 670 человек».

Второй источник по сути своей тоже является письмом донских казаков к государю, а по форме это – героический эпос, подобный по стилю «Слову о полку Игореве», «Задонщине», «Слову о погибели Русской земли». Речь идёт о памятнике древнерусской литературы «Повести об азовском осадном сидении».

Что же мы из него узнаём? Оказывается, казаки затворили турецкому султану всё море синее, отобрали у турок и у Крымского ханства возможность свободно передвигаться по Азовскому морю, отобрали у них же ворота в русскую землю, нужные захватчикам для нападений и грабежа, отняли у врагов перевалочный пункт, в котором удобно было останавливаться после грабежа русской земли и перед отправкой захваченных в рабство людей на невольничьи рынки Крыма. В конце своего послания казаки просят русского царя принять от них дар – город-крепость Азов, который является ключом для отмычки не только Азовского, но и Чёрного моря. Царь в ответ просит казаков оставить Азов. Те подчиняются. Занавес. Из «Повести об осадном сидении», в котором в первую очередь речь идёт о беспримерном воинском подвиге донских казаков, видно, что казаки – простолюдины, необразованные недавние мужики, да ещё и те из них, кто встал на путь воровства и разбоя, что-то да смыслили в геополитике. Но их царь не был азартным игроком. Он не решился ввязаться в ту заваруху, побоялся поссориться с соседом, с которым, правда, и до этого мирно не жил.

Однако царь и его правительство всё же не оставались безучастными к затее безбашенных, бесшабашных русских авантюристов. Казаки сообщают о себе: «Отбегохом мы из того государства Московского из работы вечны, от холопства полного, от бояр и дворян государевых, да зде вселилися в пустыни непроходные. Живем, взирая на Бога. Кому там потужить об нас, ради там все концу нашему! А запасы к нам хлебные не бывают с Руси николи. Кормит нас, молодцов, Небесный Царь на поле своею милостию, зверьми дивними да морскою рыбою. Питаемся, яко птицы небесные ни сеем, ни орем, ни сбираем в житницы» (Библиотека литературы Древней Руси. Т. 15. XVII век. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский дом); под. ред. Д. С. Лихачёва и др. – СПб Наука, 1997. / – 2006. – 530 с.).

В реальности всё было не совсем так. Москва несколько лет поддерживала азовских сидельцев, строила для них струги в верховьях Дона, собирала с хлебопашцев подати – хлеб ржаной и отправляла собранный хлеб в Азов. Как мы с вами видим из документов, в процессе поддержки казаков, захвативших Азов, в период с 1637 по 1642 год принимали самое непосредственное, а возможно и решающее участие все лебедянцы, в том числе и добренцы с каликинцами. «Молодцы» – «птицы небесные» с берегов Нижнего Дона, вознамерившиеся перерезать шланг дьявольской, погибельной для России, особенно для её южных земель, машины, засасывающей тысячи русских людей в средиземноморское рабство, всё-таки питались не святым духом, а добрым лебедянским (елецким, тульским, рязанским, воронежским) пирогом. Думаю, что на одной рыбе они бы четыре с половиной года не протянули. Возможно, Москва таилась от крымского хана и турецкого султана и просила казаков не разглашать государеву тайну, потому что в тишине помогать сподручнее. Пусть южные соседи думают, что казаки не имеют с царём и правительством Русского царства никаких сношений, и никакой помощи от Москвы не получают. Турки, конечно же, так не думали: «Мы помогаем Крыму, русский царь помогает донским казакам. Какие ещё есть варианты?»

Но Михаил Фёдорович всё равно предпочитал таиться.

Из других архивных дел того же периода мы узнаём, что среди донских низовых казаков, бравших Азов в 1637 году, и позже, в 1641 году, державших осаду, было очень много запорожцев-черкасов. Активно селились черкасы на Нижнем Дону ещё в начале 20-х годов XVII века. Оказывается, уже тогда у покинувших родные места хохлов и москалей было много общего, и одни с другими умели находить общий язык и хорошо ладили. На юге в Диком поле тогда царили разбойничьи нравы. И черкасы громили на Дону и Донце московские обозы в 1627 году и в другие годы не потому, что обозы были московскими, а потому, что черкасы были разбойниками и вели разбойничий образ жизни. Так же, как и в случае с донскими казаками, зачастую им и выбирать особенно не приходилось: останешься в родительской хате или в избе – либо враги придут и убьют, либо умрёшь голодной смертью, либо паны да бояре захватят в рабство. Не подумайте, что я черкасский разбой оправдываю, просто указываю на тот факт, что много столетий назад всё обстояло сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Чтобы искоренить разбой, русским правителям нужно было вводить разбойников в другое поле – в правовое. Именно этим цари и императоры последующие полтора столетия активно занимались.

Любопытно, что в «Повести об осадном сидении» несколько раз упомянуты «чёрные мужики», то есть африканцы, которых в турецкой армии были «многие тысячи». Я упоминал о каликинской фамилии Черномордов. После таких сообщений появляется желание толковать её исключительно как возникшую от первого предка – мужика с чёрной мордой, то есть представителя негроидной расы. Мы с вами выяснили, что в военное время выходцы с Африканского континента рядом с Азовом гуляли тысячами. А в мирное – могли обитать там десятками или сотнями, хоть для торговли, хоть для работы в турецком «частном охранном предприятии». Кому-то из африканцев могли приглянуться азовские и нижнедонские пейзажи. Кто-то мог соблазниться вольной долей донских казаков. Казаки в свои ряды готовы были принимать всех желающих, главное, чтобы новички устав казачий соблюдали. А с Дона на Русь, так же, как и с Руси на Дон, дорога была протоптана широкая, столбовая. Нет, эта фамилия не попала в родовое древо Захара Прилепина. Но не попала только по одной причине: на глубине десятого, одиннадцатого, двенадцатого колена, в древе установленных персон – единицы, а неизвестных людей на этом уровне – тысячи и десятки тысяч. Конечно, Черномордовы, вместе с десятками других каликинцев с интересными и с самыми обычными фамилиями, должны быть в нашем древе. Давайте на это и любое другое проработанное родовое древо смотреть, как на айсберг, видимая часть в котором в десятки раз меньше скрытой во тьме части. На самом деле, в случае с родословными пропорциями очень сильно сдвинута в сторону невидимого и неведомого. Те проблески далёкого, четырёхсотлетнего прошлого, которые нам сейчас открываются, как секунды по сравнению с годами.