В 1637 году монастырские сёла, о которых веду речь, были переведены в Козловский уезд. Что же вмещало в себя это десятилетие с 1628 по 1637 год? Земли южной русской окраины дышали одним воздухом со всем Русским царством. В царстве жилось хоть и не сладко, но жилось. Про опустошительные крымско-татарские набеги начала третьего десятилетия XVII века выше уже было сказано. Практически в то же самое время, с 1632 по 1634 год, Россия попыталась отвоевать у поляков Смоленские земли. Попытка провалилась – цель войны не была достигнута. Инициатор войны, патриарх Филарет умер в 1633 году. После этого царём верховодили могущественные бояре – Шереметев, Черкасский, Романов. Без их согласия царь и шагу ступить не мог. Как только началась война, как будто бы по сговору с поляками, активизировались наши беспокойные крымские соседи. За спиной неугомонного Крыма маячила могущественная Османская империя. Только в 1632 году из Ливенского уезда, расположенного на южном русском порубежье, татарами было угнано больше 1200 человек. Потери Ельца и Курска в тот год исчислялись в сотнях русских людей (Д. А. Ляпин «Царский меч: социально-политическая борьба в России в середине XVII века». М. – СПб., Центр гуманитарных инициатив. 2023). После Великой Смуты русская экономика была расстроена. Поначалу налоги не собирались совсем. В этих тяжёлых условиях правительство озаботилось строительством оборонной линии на южных рубежах, потому что дольше разорительных набегов терпеть было нельзя. Началось всё именно с «нового Казлова города».
В 1634–1635 годы русское правительство думало, как укрепить южную границу. В августе 1635-го в Москву в Разрядный приказ были вызваны опытные и авторитетные специалисты Г. Киреевский (Григорий Киреевский – родственник, возможно, родной брат предка славянофилов и собирателей русского фольклора И. В. и П. В. Киреевских), М. Спешнев и И. Нос. Они предложили строить не отдельный город или города на пути следования захватчиков, а протяжённую линию укрепления в степи и по рекам (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969). Крепость на месте общины русских отшельников была построена в 1635 году. Её возвели рядом с перелазами на татарской сакме (дороге, маршруте) на берегу реки Лесной Воронеж. Скорее всего, рядом с истоками Польнова и Лесного Воронежа в XIII веке Батый прошел на Рязань, а через без малого сто пятьдесят лет по упомянутым перелазам проходил Мамай в сторону Куликова поля. Крепость поставили на краю леса, простиравшегося от этого места на юг на сто пятьдесят вёрст до города Воронежа: «А лес городцким людям большой от города вниз по Воронажу по обе стороны. А поперек тово лесу верст з К (20) а в длину пошол до города Воронажа». Фрагментарно этот лес и сейчас ещё сохранился между городами Липецк и Воронеж на левом берегу реки Воронеж.
Предлагаю опять вспомнить про Гаршиных и про сёла Подгорное и Савицкое. Взгляните на современную карту юго-востока Липецкой области. Попробуйте представить, что здесь было 350–400 лет назад. С западной стороны эти два села были защищены полноводным и уже широким Доном. Реки и речки – левые притоки Воронежа, от прихода врагов с так называемой ногайской стороны село Савицкое, находившееся на левом берегу Воронежа, не защищали. Защитой поначалу были густые, непроходимые леса. Позже леса вырубили сами жители сёл, и врагу стало проще проникать в селения.
Тут же, совсем близко, восточнее крепости и реки Польный Воронеж открывалась степь – лучшего места для проникновения, подобно лезвию кривой острой сабли, в рыхлое, косое рязанское брюхо, для кочевников трудно было придумать. Степь между реками Польный Воронеж и Челновая, от которой до крепости «Танбов» рукой было подать, решено было перегородить земляным валом. На Челновой решено было построить «земляной острожек». «Для береженья от приходу воинских людей на поле на Лесном Воронаже поставили город (Козлов) да меж реки Челновой и Польной Воронажа на татарских сакмах на двунатцати верстах зделали вал земляной и городки». Земляной острог делался не только из земли. Был в конструкциях предусмотрен ещё и каркас из дерева. Строение получалось надёжное и труднопреодолимое. Но трудовых затрат оно требовало едва ли не столько же, как и небольшого размера египетская пирамида. Со строительства в 1635 году крепости Козлов, Челнового земляного острожка и земляного вала длиной, на самом деле, в 28 вёрст, высотой в 2–2,5 метра (в косую сажень), перегородившего Ногайскую сакму или шлях, и началось русское мегасооружение XVII века: Белгородская черта. Хочется её назвать: Великая Белгородская стена. А лучше: Великая Русская стена. Проект Киреевского – Спешнева – Носа предполагал точно таким же образом срочно перекрыть Муравский шлях или сакму на открытом участке западнее Белгорода, Изюмский шлях – между Белгородом и Валуйками и Кальмиусский шлях – восточнее Валуек. Тут же, в 1635 году этого сделано не было, но чуть позже пошла работа и на этих участках Белгородской черты. Без этой титанической работы тысяч русских людей, без колоссальной стройки, доведённой до логического завершения только к началу 60-х годов XVII века, невозможна была русская экспансия на юг в конце XVII–XVIII веках, невозможен был выход к Чёрному морю и к Северному Кавказу.
В Козлов, с первого дня его создания, на службу охотно записывались казаки и так же охотно и массово – «рясские» и другие ближайшие окрестные дети боярские. Надо сказать, что детей боярских на тот момент в государстве недоставало, а служб предлагалось с избытком. С казаками всё обстояло интересно: назвать себя казаком – это была уловка. Сошёл беглый крестьянин на Дон или, скажем, на Донец, пообтёрся там и через пару лет можно записываться на царскую казачью службу в окраинные крепости. На то, что он беглый, на новом месте службы начальство глаза, как правило, закрывало – служить и так некому, выбирать не приходится. В списках погибших служилых людей в Смоленской войне 1632–1634 годов обнаруживается немало казаков. Большинство казаков, поступивших на государеву службу в новый город Козлов во второй половине 30-х годов XVII века, сообщали о себе, что они успели повоевать под Смоленском. Ещё из одного интересного дела мы узнаём, что перед смоленской войной русским правительством, можно сказать, от имени патриарха Филарета велась на Дону среди казаков активная агитационная и наёмническая деятельность. Казакам делались очень щедрые подношения, потому что патриарху требовалось собрать войско для похода на Смоленск. Уже в начале 30-х годов XVII века на Нижний Дон осуществлялись поставки хлеба. Не очень понятно, каким маршрутом, но можно предположить, что это делалось по Дону от судоходных мест, то есть от Данкова и Лебедяни.
Скорее всего, строительство Козлова города частично воспрепятствовало нелегальному проникновению через реку Воронеж на Нижний Дон тех, кому срочно требовалось бежать со старого места. Путь через реку Становая Ряса некоторое время ещё оставался бесконтрольным. Позже государство и его перекроет, построив крепость и острог в селе Доброе Городище, сделав село ещё одним новым городом.
А какое отношение к строительству Козлова города имеют чудовские и новоспасские крестьяне с берегов реки Воронеж? – спросите вы. Отвечу, что они к зачину строительства Великой Русской стены имели самое прямое отношение. Их вклад в общее дело значителен. Об этом нам сообщают документы.
Прежде чем рассказать о трудовом и ратном подвиге добренцев и каликинцев, поведаю о переводе монастырских земель из уезда в уезд. Из документа, датированного 1636–1637 годами, узнаём, что уже в октябре 1636 года к Козловскому уезду относились населённые пункты, расположенные на левом берегу Воронежа напротив сёл Доброго Городища и Каликиной Поляны: «Да в той же отписки написано которые села и деревни от городов отдалели а х Козлову поддались. (…) За Спаским монастырём в вотчине село Хомутец (…) с Кривец (…) починок Борисовской (…)Чюдова монастыря вотчина починок Буховой выселился на монастырской же земле с Ратчины Поляны». Сформулировано так, будто сёла и деревни переезжали от Лебедяни к Козлову, подобно сказочной Емелиной печи.
Далее последовали челобитные от архимандритов Чудова и Новоспасского монастырей и от братии о переводе их вотчин, расположенных на берегу реки Воронеж, в Козловский уезд. А за ними – распоряжение государя перевести монастырские вотчины туда, куда архимандриты попросили: «И в нынешнем в РМЕ (1636–1637) году били челом государю царю и великому князю Михаилу Фёдоровичю всея Русии Чюдова монастыря архиморит Кирил да Спаса Нового монастыря архимарит Иона з братьею. А сказали вотчины их монастырские в Лебедянском уезде по обе стороны реки Воронажа от Лебедяни верст с шездесят а иные верст с семьдесят. А от Козлова верст з дватцать. И государь бы их пожаловал велел те их монастырские вотчины платежем и всякими делами ведоть в одном городе. А что в их монастырских вотчинах сел и деревень и они тому в розряде дьяком думному Ивану Говреневу да Григорью Ларионову подали роспись. А в росписях написано Чюдова и Спаса Нового монастыря вотчины на реке на Воронаже на крымской стороне село Доброе Городище село Каликина село Ратчина Поляна (…) И государь царь и великий князь Фёдор Михайлович всея Русии пожаловал Чюдова и Спаса Нового монастыря архимаритов и братьею (…) велел их поместья и вотчины ведать и всяким городовым поделкам доходы и всяким платежом сошным к новому х Козлову городу. И по государеву цареву и великого князя Михаила Фёдоровича всея Русии указу дияком думному Михайлу Данилову да Ивану Переносову да Бажену Степанову велети на Лебедянь и в Рязской к приказным людем послати государевы грамоты чтоб они Чюдова и Спаса Нового монастырей вотчин села Доброво Городища села Каликина села Ратчины Поляны починка Бухового села Кривца села Хомутца деревни Борисовки (…) к Лебедяни и к Ряскому платежем и иным всяким сошным доходы ведать не велети. (…) РМS (1637) ноября в КВ (22) день» (РГАДА, ф. 210, оп. 13, д. 159, л. 113–116). Здесь приведена пространная цитата, для того, чтобы этот документ ввести в научный оборот, если он до сегодняшнего дня ещё не был в него введён. Собственно, 22 ноября 1637 года следует считать датой перевода монастырских сёл Доброе Городище, Каликина Поляна и Ратчина Поляна с их жителями в Козловский уезд.
Нужно сказать, что среди братии Чудова монастыря в документе 1637 года упомянут «Чюдова монастыря стряпчей Ивашко Быков». Скорее всего, именно этот Иван Быков значится в списках добренцев 1627 года. Быковы минимум по двум родовым линиям являются предками Захара Прилепина. Стряпчий занимался документацией в монастыре, а значит, умел писать и читать. Опять вспоминаются «Шестоднев» литовской печати, «Минея», «Зерцало Пимена», «Житие Николы Чудотворца», «Житие Бориса и Глеба», «Чтенье Златоустова». «Евангелия» конечно же.
В том же царском распоряжении от конца ноября 1637 года о переводе монастырских вотчин в другой уезд, видим важную оговорку: «А то им в тех вотчинах приказщиком и старостам велети сказати которые суды (речные суда) для донские посылки доведуца поделати или вперед для донские посылки учнут суды делать и их для донских посылок суды делать попрежнему». В другом документе, датируемом 1638–1639 годами, сказано то же самое: «…велено во всем ведать х Козлову городу опричь стругового дела. А струги для донских отпусков по нашему указу велено тое монастырские вотчины село Доброе городище з деревнями крестьяном делати на Лебедяни сколько им доведетца против сошного письма». Получается, что добренские-каликинские крестьяне, отбывая повинность – отрабатывая налоги и подати, делали в Лебедяни и в 1637 году, и в последующие годы, а возможно, ещё и с самого начала 1930-х годов, суда и струги для донской посылки. Мы к этим стругам для донской посылки и к струговому делу очень скоро вернёмся. Нужно только отметить, что струговым делом добренцы и каликинцы потом занимались ещё почти столетие, вплоть до второго десятилетия XVIII века. Об этом знают и помнят специалисты, которых считаные единицы. А нужно, чтобы помнил народ хотя бы в тех краях – на берегах Воронежа в верхнем и среднем его течении, что победы и царя Алексея Михайловича, и императора Петра Великого на юге державы ковались именно здесь и в других таких же городках, расположенных неподалёку.
Продолжим рассказ о причастности каликинцев к самому началу строительства грандиозной оборонительной линии: Белгородской черты. Из других челобитных от тех же чудовского и новоспасского архимандритов мы узнаём, что в 1637 году весной «твои государевы воеводы ведают твоими государевыми всякими подотьми и службами нарежают рвы и валы капать и острошки ставить», и что «в РМЕ (1637) гг. на шестой неделе Великого поста взяли с тех монастырских вотчин в новой Козлов город воеводы Иван Биркин да Михайло Спешнев даточных людей с чюдовские вотчины КЗ (27) человек а с спаские вотчины ЛВ (32) человека с ружьём». Тут что важно отметить: Каликино и Доброе официально ещё не переведены из Лебедянского в Козловский уезд, это произойдёт через полгода, а даточных людей из этих и других монастырских сёл уже берут на строительство Козловской крепости, Челнавского острожка и 12 верст земляного вала между Челнавским острожком и рекой Польной Воронеж.
Крестьян на строительство и, что немаловажно, на защиту важнейшего участка государственной границы, взяли из расчёта по одному человеку с десяти дворов. О количестве монастырских дворов мы узнаём из следующего сообщения: «А по отписке и по росписи ис Козлова Ивана Биркина РМЕ (1637) года февраля в (9) день в тех селех и деревнях крестьянских живущих дворов на крымской стороне в селе Доброе Городище в селе Каликине в селе Ратчине РЛS (136) дворов. На нагайской стороне в селе Кривце в деревне Борисовке в селе Хомутец РЧА (191) двор. И с той спаской вотчины з живущих дворов с 1637 году у козловских крепостей стоят даточные люди з десяти дворов по человеку с пищалью всего ЛГ (32) человека». Пищали, скорее всего, у крестьян были свои личные. Получается, что крестьяне были вооружены огнестрельным оружием. Видно, что число каликинских дворов Новоспасского монастыря за 10 лет практически не изменилось. Судя по всему, каликинских крестьян двух монастырей на вал под Козлов первоначально ходило 9 человек. Нет сомнений, что большинство из строителей вала и пограничников из села Каликиной Поляны были либо предками Захара Прилепина, либо ближайшими родственниками его предков.
Через год монастырям удалось получить послабление. В мирное время теперь разрешалось держать на валу по одному человеку с двадцати дворов: «И по государеву указу с той спаской вотчины стояли в Козлове в земленых крепостех даточные люди пешие с пищальми во РМЕ (1636–1637) – м году з десяти дворов по человеку а во РМS (1637–1638) году з дватцати дворов по человеку». И только в приход крымских и любых других воинских людей, то есть захватчиков, охрана вала удваивалась.
С чем же шли каликинские-добренские строители вала и защитники южных русских границ?
«С ружьём с сомопалы и с рогатинами и с топоры и с лопаты и з заступы (тоже лопата особой формы) на вал на татарскую степь…»
В 1639 году от Новоспасского монастыря на вал было отправлено тридцать три человека: «…по вестям велено быти еси им (…) всем сполна ЛГ (33) человека», из них конных семнадцать человек. На содержание «велено взять деньги по дватцать рублёв за человека». Откуда взять? Из казны? Из собранных воеводой податей? Или ещё откуда-то? Чтобы козловским детям боярским и казакам выдать суммарно пятнадцать тысяч рублей жалованья, чиновники из Москвы, примерно в те же годы, под охраной привезли эту весьма внушительную сумму в Козлов. Привезли и раздали. В данном случае, не объяснено, каков источник финансирования монастырских крестьян, отправленных на «валовое дело». «По вестям» – это значит, в случае прихода врагов. В государстве в то время работала специализированная сторожевая, пограничная служба. Если вестей о приходе разорителей не было, в конкретном 1637 году разрешалось «работным людям» на «валовом деле», сменять друг друга, уменьшая численность вдвое.
В документах конца 30-х годов XVII века сообщалось, что помещики и вотчинники: Дмитрий Михайлович Пожарский, да-да, тот самый, герой Второго Ополчения, братья Вельяминовы, Иван Бобрищев-Пушкин, Богдан Плещеев и дети боярские, которые, как и все вышеперечисленные помещики, жили в соседних с Добрым и Каликино сёлах, тоже посылали даточных людей на вал. А в начале 1940-х годов помещики это делать перестали. Архимандриты монастырей в связи с этим жаловались на них государю, защищая интересы монастырских крестьян. Ведь теперь на долю крестьян выпадало больше работы на валу. В. П. Загоровский сообщает, что помещичьи крепостные крестьяне «участие в работе почти не принимали» (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969). Видим, что принимали, но государь с правительством старался в минимальной степени затрагивать интересы помещиков. А монастыри были не совсем помещиками и их крестьяне не совсем крепостными. У монастырей и у монастырских крестьян на южных украинах Руси был несколько иной статус.
По сведениям историка В. П. Загоровского, в строительстве города Козлова ещё в октябре 1635 года участвовал плотник из Воронежа Борис Долгий (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969). Фамилия или прозвище Долгий есть в родовом древе Захара Прилепина. Оговоримся, что такая распространённая фамилия не обязательно указывает на происхождение её носителей от одного предка. Ею могли прозываться и однофамилицы. Так или иначе, прилепинская родовая фамилия у плотника, построившего с товарищами город Козлов, нами найдена.
В те же дни осени 1635 года государь и правительство распорядились заселить Козлов и Козловский уезд служилыми людьми: тремястами конными казаками и двумястами пешими стрельцами «изо всяких из вольных и из охочих людей» (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969). Всем переселенцам царь пожаловал по небольшому поместью.
Именно они, новопоселённые козловские казаки, стрельцы, а также дети боярские в первую очередь отряжались на «валовое дело». Кстати, в челобитных государю того времени от козловских казаков и детей боярских встречаются фамилии из родового древа Захара Прилепина. Также осенью 1641 года «донской козак Денис Иванов с Колупаев» попросился «из Козлова отпустить к тебе государю к Москве бити челом тебе государю о своём деле», примерно тогда же «козловец сынчишко боярской Титко Тимофеев с Михайлавец» попросил пожаловать его «своим царским жалованым карабином». Имеются все основания, чтобы предположить, что в середине XVII века, а возможно и позже, в Добром и Каликино селились выходцы из города Козлова, как служилые люди, так и представители других сословий. На самом деле этот участок Белгородской черты строили служилые и «работные» люди, собранные с окраинных городов от Воронежа до Рязани (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969).
Упомянутый Денис Колупаев, судя по всему, донской казак филаретовского призыва. Судьбу его в общих чертах можно себе представить. Он или его отец мог сбежать от помещика откуда-то из центра Руси, помыкался на Дону, соблазнился жалованьем – пойти на государеву службу, повоевать под Смоленском, поступить на службу в Козлов. Из нашего древа этот человек? Документально это не подтверждено. Но это и не важно. Нам важно понимать, каким был путь, который проходили в начале XVII века простые русские люди. Измеряй его хоть вёрстами, хоть чередой событий – тернистым, но ярким и долгим он покажется нам, даже если вместился в малые тридцать лет человеческой жизни.
Путь из Переславля Рязанского и его окрестностей через Козлов в Доброе Городище, помимо Михайловцовых, судя по всему, проделала ещё одна родовая ветка из древа Захара Прилепина. В середине – во второй половине XVII века добренцы Пашковы, как прямые предки Захара, так и их родные, двоюродные, троюродные братья неизменно числились в списках добренских детей боярских. В Козлов после 1635 года заселились рязанские дети боярские Пашковы. Именно оттуда они могли и должны были попасть в Доброе Городище. Часто упоминаемый в «Житие протопопа Аввакума» енисейский, нерчинский, даурский воевода Афанасий Филиппович Пашков происходил из рода тульских детей боярских. Его отец Филипп он же Истома Иванович Пашков был воеводой в Епифани, воевал сначала за предводителя крестьянского восстания Ивана Болотникова, сумевшего захватить Тулу и другие ближайшие города, против царя Василия Шуйского. Потом наоборот. Истома Пашков и погиб в той войне под Венёвом на тульской земле. Не менее интересной личностью был сын даурского воеводы Афанасия Пашкова Еремей. Историк Алексей Волынец в своей книге «Оленья кавалерия» считает, что Еремей фактически был командиром спецназа в забайкальском походе, в котором участвовал протопоп Аввакум. В упомянутой выше книге Алексей Волынец сообщает: «Еремей Афанасьевич Пашков проживёт долгую жизнь, спустя двадцать лет после описываемых событий станет воеводой в Киеве – в том самом городе, ради обладания которым царское правительство отказалось от большого похода на Байкал. Его внук станет личным денщиком императора Петра I, а правнук на исходе следующего XVIII века построит в Москве напротив Кремля знаменитый дворец – „Дом Пашкова“, в котором ныне располагается первая библиотека нашей страны». Лично я посещал несколько раз эту библиотеку и залы, расположенные в «Доме Пашкова», работая над данной книгой, и даже находил важную информацию в библиотечных залах «Дома Пашкова».
Очень велика вероятность того, что тульские и рязанские дети боярские Пашковы происходили от одного корня. Почти нет сомнений, что добренские дети боярские Пашковы происходят от рязанских или же от тульских Пашковых. Если очень хорошо постараться, то эту гипотезу реально будет доказать, найдя нужные документы. «Житие протопопа Аввакума» и дворцы московской знати ко многим из нас на самом деле расположены намного ближе, чем это может показаться на первый взгляд. Книги классиков XVII–XIX веков, старинные здания и строения в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Владимире, Суздале, Вологде, на Соловках, оказывается, для многих могут быть родными. В самом буквальном смысле. Мы просто об этом ничего не знаем.
Однофамилицы и, с большой вероятностью, родственники предков Захара Прилепина участвовали в строительстве не только козловского участка мегасооружения – Белгородской черты. В конце 30-х – начале 40-х годов XVII века недалеко от Белгорода был построен земляной вал и земляные городки в Яблонове и его окрестностях. Таким образом, был перегорожен Изюмский шлях. Сейчас это словосочетание звучит слаще, чем слово «халва». Но в своё время, страшнее не было угрозы для Руси, чем приход татарских воинских людей по изюмскому и по другим шляхам. В сооружении этой конструкции – Яблоновского земляного вала, являвшейся образцом передовой инженерной мысли своего времени не только на Руси, но и во всём мире, принимал участие Афанасий Бритва (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969). Он был одним из двух подмастерьев у «горододельца» Ивана Андреева. Если использовать современную терминологию, Бритвин был первым заместителем главного инженера на главной всероссийской стройке. В ХХ веке главными стройками в Советской России и в Советском Союзе были Магнитка, Днепрогэс, космодром Байконур. В начале ХХI века настолько же важными стройками стали космодромы на севере и на Дальнем Востоке России. А в первой половине XVII века таким же Днепрогэсом и Байконуром для Руси были десятки вёрст земляного вала у городков Козлова и у Яблонова. Афанасий Бритвин был не последним человеком на той стройке. Опять же, вроде бы однофамилец. Но эта фамилия или прозвище и тогда, и сейчас встречалась и встречается не очень часто. Может, и не однофамилец, а родственник, на самом деле.
Вернёмся к «работным людям» на «валовом деле». Что ждало монастырских крестьян на валу? К примеру, весной 1641 года от Тамбова к Козлову шли захватчики: «безвеснои человек с полтараста и больши». Они захватили конские «стада» и пастухов. Был бой. «И с тово бою татаровя пошли назад в сепь тою ж сакмою». После вестей, их новый приход ждали как раз на тех участках защитных сооружений, где работали и несли службу каликинцы и добринцы. В то же самое время, сообщалось, что «Челнавской земляной городок во многих местех и вал земляной розвалился», и что есть также худые места на перелазах на реке Польной Воронеж. Царь и его подчинённые из московских приказов (аналог нынешних министерств) распорядились, чтобы козловский воевода «земляново валу и у городков и в Польном Воронаже на перелазе худые места тот чес велел поделать ряшаны детьми боярскими и ряшане казаки и Козлова города детьми боярскими и всякими служилыми и уездными людьми (…) чтоб воинские люди мимо Козлова и земляного валу и через реку Польной Воронаж худыми месты безвесно не прошли и Козловского уезду украинных мест не повоевали и людей в полон не поимали», и чтобы «от татарсково ж приходу велел бы еси на Польном Воронаже на перелазох побити сваи и колоды на перелазех велел положити и побить в колоды сваи дубовые чтоб те крепостьми у татар перелазы отняти».
Судя по тексту выше, колоды представляли собой массивные брёвна, скорее всего, дубовые, настолько большие и тяжёлые, что их не в состоянии было унести речное течение даже в половодье. Их клали на берегу, но так, чтобы готовую конструкцию невозможно было обойти. Вероятнее всего, колоду закапывали на небольшую глубину (к примеру, надолбы закапывали на сажень), предварительно обложив в яме камнями со всех сторон. В колодах выдалбливались пазы. Пазы должны были быть достаточно глубокими, чтобы в них можно было забить в натяг сваи. Сваи можно было изготовить из толстых ответвлений, отрубленных от основного ствола. Стоячие сваи, видимо, должны были иметь такую высоту, чтобы конструкция была непреодолимым препятствием для всадника и его лошади. Преграду нужно было сделать так, чтобы её невозможно было опрокинуть. С другой стороны, высота должна была быть такой, чтобы невозможно было перекинуть через преграду настил. Верхнюю часть свай имело смысл заострить. Стоячие ограждения крепостей в те времена достигали высоты 3–4 сажени, то есть 6–8,5 метров, надолбы – 2–3 сажени. Чтобы такая стена не упала, её у основания обязательно нужно было обложить камнем и засыпать землёй. Не факт, что именно так всё было на самом деле. Просто стараюсь представить себе тот инженерный проект и его воплощение в жизнь, и составляю свой проект в соответствии с технологическим заданием и учитывая используемые строительные материалы, инструменты и трудовые ресурсы.
Эта работа – изготовление преграды из колод и свай, дело для настоящих мастеров, не правда ли? И её выполнение для бригады, скажем, человек в десять, требовало не час и даже не неделю времени, если перекрыть нужно было участок, скажем, саженей в двести. Подобную работу и иную другую, не менее сложную, приходилось делать добренцам и каликинцам плечом к плечу с козловцами, воронежцами, усманцами, данковцами, ельчанами, ряшанами, рязанцами и так далее. Почти тысяча человек участвовала в строительстве вала в 1636 году (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969). В последующие годы вал приходилось постоянно ремонтировать и нести на валу городовую службу, предполагающую охрану крепости от нападения врагов. Тут уж козловский воевода обходился своими силами, не привлекая людей из соседних земель.
В документах сообщается, что «татаровя» всё же порой перебирались через перелазы – их замечали то под Епифанью, то под Михайловым. Но защитное сооружение между Козловым и Челнавским острожком – самый первый, самый ранний участок Белгородской черты – уже тогда начало приносить русским людям, живущим на южной окраине царства, у поля, заметную помощь. Однако в вотчинах Чудова и Новоспасского монастырей на берегу Воронежа оставались в те годы и почти незащищённые места. Речь о левобережье Воронежа, где жили, среди прочих, и люди с прилепинской родовой фамилией Епифанцевы. Однажды туда нагрянула беда: «Во РНА (1643) году апреля в Л (30) день в Козловском уезде приходили воинские люди татаровя и черкасы и нашу монастырскую спаскую вотчину села Кривец и села Борисовку и села Хомутец и деревню Липовку разорили до основания и крестьян и их жон и детей в полон поимали и побили (…) Черкасы Спаского монастыря в вотчины в села Кривец и в том селе убили крестьян S (6) человек да в полон взяли мужского и женского полу 128 человек (…) В нынешние в РНВ (1643) г сентября в IE (15) день написано. В спаской вотчине по нагайской стороне в селе Кривце в селе Борисовке в селе Хомуте в деревне Липовке крестьянских 330 дворов. И те дворы от татарские войны многие пусты. И к нынешнему к РНВ (1643–1644) году ржи не сеяли (…) А по росписи (в селе Кривец) побито 6 ч. В полон взято крестьян 13 ч. Матерей и жон 57 ч. Детей мужсково полу 35 ч. Дочерей и внучат 21 ч.».
Их погонят в Азов, потом повезут в Каффу, потом смуглый хозяин, довольно потирая руки, на судне, отягощённом тюками, и мешками, и сундуками, и ящиками, а ещё русоволосыми, измученными долгим негаданным путешествием людьми в рванине и в обносках, даст команду плыть к родным ему турецким или магрибским берегам. Гребцами того судна будут мускулистые, с бронзовым торсом мужчины с суровыми лицами, с выцветшими глазами, выгоревшими до снеговой белизны волосами на голове и на всклокоченных широких бородах. Гребцы будут знать, что опять им предстоит везти своих русских людей вдаль от родины на чужбину, что доплывут не все, а на Туретчине куски семей разлетятся на лоскуты, что малые дети, оторванные от матерей, через десять лет уже не вспомнят ни одного русского слова. Загорелые атлеты с белоснежными головами сожмут зубы, но не от тяжёлого хода весла, а от ненависти к врагу, и в очередной сотый раз поклянутся сами себе, улучив момент, убить дюжину турок и выбраться, наконец, с чужбины.