Солнечным утром португальский корабль, на котором плыла Амина, очутился в непосредственной видимости Гоа. В ту пору этот город был истинной столицей Востока, обширный, превосходный, купающийся в роскоши, преуспевающий, настоящий город дворцов, откуда правил вице-король[77].

На подходе к устью реки, два рукава которой огибали остров, где располагался Гоа, пассажиры высыпали на палубу. Португальский капитан, стоявший на мостике, стал показывать Амине наиболее примечательные здания. Когда миновали форты и вошли в реку, стало видно, что берега застроены особняками богачей, утопавшими в зелени апельсиновых рощ; запах этих плодов разносился далеко по воздуху.

– Это, сеньора, летний дворец вице-короля, – сказал капитан, указывая на здание, раскинувшееся на добрых трех акрах земли.

Корабль двигался до тех пор, пока не подошел к городу почти вплотную. Взор Амины не отрывался от устремленных ввысь церковных шпилей и прочих пышных построек: читатель припомнит, что прежде ей почти не доводилось бывать в больших городах.

– Вон церковь ордена иезуитов, – продолжал капитан, указывая на величественное сооружение. – В этой церкви покоятся мощи святого Франсиско, и каждый нынче может к ним приложиться. Он пожертвовал своей жизнью ради распространения святой веры среди язычников в этих землях.

– Я слышала о нем от отца Матиаша, – сказала Амина. – А это что за здание?

– Монастырь августинцев, а справа от него обитель доминиканцев.

– Очень красиво!

– У воды стоит дворец вице-короля, справа монастырь босоногих кармелитов[78], вон тот высокий шпиль принадлежит собору Святой Екатерины, а этот вот замечательный храм – церковь Богоматери Милосердной. Видите дом с куполом, за дворцом вице-короля?

– Да, вижу, – кивнула Амина.

– Это местопребывание святой инквизиции.

От Филипа Амина знала кое-что об инквизиции, однако чем та на деле занимается, не догадывалась; но почему-то ее пробрала невольная, беспричинная дрожь.

– Отсюда открывается отличный вид на дворец вице-короля. Сами видите, как он красив. Сразу за ним находится таможня, и рядом с нею мы бросим якорь. Прошу прощения, сеньора, вынужден вас покинуть.

Спустя несколько минут корабль замер напротив здания таможни. Капитан и пассажиры сошли на берег, но Амина осталась на борту, а отец Матиаш отправился подыскивать для нее достойное пристанище.

На следующее утро священник возвратился и поведал, что Амину согласны приютить в монастыре урсулинок, с настоятельницей которого он знаком.

Прежде чем Амина сошла на берег, священник предупредил, что мать настоятельница придерживается строгих правил и будет весьма признательна, если гостья, насколько сможет, конечно, станет соблюдать монастырский устав. Обитель принимает в своих стенах только молодых женщин из благороднейших и богатейших семейств, но он, отец Матиаш, надеется, что Амине будет там удобно.

Еще он пообещал навещать ее и непременно продолжить беседы о предметах, столь дорогих его сердцу, в первую очередь о спасении души.

Искренность и неподдельная доброта старого священника вызвали слезы на глазах Амины.

Потом отец Матиаш удалился, чтобы она могла собраться. Он поймал себя на том, что стал относиться к Амине теплее, чем когда-либо ранее, и подумал, что, быть может, все его усилия обратить ее в истинную веру не окажутся напрасными.

«Добрый он человек», – сказала себе Амина, сходя на берег, и была, безусловно, права. Отец Матиаш был добр, но, как и все люди, несовершенен. Ревностный приверженец своей веры, он с радостью пожертвовал бы ради нее жизнью и принял мученичество, зато, если ему возражали, мог творить жестокость и несправедливость.

У него имелось множество оснований для того, чтобы поселить Амину в монастыре урсулинок. Он чувствовал себя обязанным предложить ей кров не хуже того, каким сам долго пользовался в доме ее мужа. Еще он желал поместить ее под присмотр настоятельницы, ибо по-прежнему считал, пускай и не имея тому доказательств, что Амина до сих пор предается запретной ворожбе.

Он не стал говорить об этом настоятельнице, посчитав нечестным делиться подозрениями, но представил той Амину как женщину, полное обращение которой пойдет на благо святой веры. Сама мысль о том, чтобы завершить обращение неверной в стенах монастыря, была чрезвычайно притягательной. Да и настоятельница гораздо охотнее приняла бы ту, кто нуждается в ее советах и попечении, нежели обыкновенную благочестивую христианку, чье пребывание в обители не сулит ни малейших неприятностей.

Оказавшись на берегу вместе со священником, Амина отказалась от присланного за нею паланкина и двинулась к монастырю пешком. Они прошли между таможней и дворцом вице-короля, миновали большую площадь позади дворца и очутились на Strada Diretta[79], то есть на Прямой улице, что вела к Вратам милосердия, близ которых располагался монастырь.

Улица эта считалась самой красивой в Гоа, а свое название получила из-за того, что почти все остальные улицы в городе были извилистыми и изгибались под множеством углов. Амина восхищалась каменными домами, высокими и внушительными. На каждом этаже имелся мраморный балкон, украшенный затейливой резьбой, а над каждой дверью были выбиты гербы хозяев, благородных идальго.

Площадь за дворцом и городские улицы полнились людьми. Повсюду чинно шествовали слоны в ярком убранстве и не менее красочно убранные лошади. Туземцы в роскошных ливреях несли на плечах паланкины. Сновали посыльные. И чудилось, что в этом столпотворении можно встретить представителя любой нации и народности, от гордого португальца до дикаря в набедренной повязке. Магометане, арабы, индусы, армяне, офицеры и солдаты в мундирах, уличные торговцы, просто прохожие – все смешалось на улицах Гоа, богатого и великолепного города, откуда в те времена повелевали всем Востоком.

Приблизительно через полчаса, протолкавшись сквозь толпу на улицах, добрались до обители, где Амину радушно встретила настоятельница. После короткой вежливой беседы отец Матиаш попрощался, а матушка незамедлительно приступила к наставлению новоприбывшей.

Разговор она начала с того, что предложила угоститься засахаренными фруктами, и это было очень вкусно. Однако быстро выяснилось, что гостья несведуща в богословии и быстро утомляется от богословских диспутов, поэтому дальше все пошло куда менее гладко и приятно. Проговорив со своенравной Аминой около часа, настоятельница ощутила такое утомление, будто все это время творила чудеса.

Амину отвели к монахиням, среди которых не было молодых, зато все они принадлежали к благородным семействам. Ей показали спальню. Она выразила желание побыть одна – и следом за нею в дормиторий вошли шестнадцать монашек, ровно столько, сколько вмещала спальня.

Нам придется пропустить два месяца, на протяжении которых Амина оставалась в монастыре. Отец Матиаш предпринимал все усилия, дабы удостовериться, что ее супруг уцелел и добрался до какого-либо острова под португальским владычеством, но никак не мог разжиться сколько-нибудь внятными сведениями.

Амине монастырь очень быстро надоел: старая настоятельница донимала ее невежественными наставлениями, а сестры приводили в ужас своим поведением и разговорами. Все они стремились поделиться с нею своими тайнами – тайнами, которые прежде поведали всей обители, и тайны эти настолько противоречили целомудренному нраву Амины, выдавали столь нечистые помыслы, что Амина изнемогала от брезгливости. Но иначе, пожалуй, и быть не могло: этих бедняжек отлучили от мира в самом цветении, дабы потрафить алчности и спеси их семей.

Все монахини, как уже говорилось, принадлежали к знатнейшим семействам, но в отношении прочего монастырский устав был не таким строгим. Многое позволялось, многое допускалось. И Амина, к своему немалому изумлению, обнаружила, что в этой общине, будто бы преданно служащей Небесам, бушуют самые низменные страсти, какие только ведомы роду людскому.

За нею постоянно наблюдали и никогда не оставляли одну. Подобное несносное существование невозможно было терпеть, и через три месяца она попросила отца Матиаша подыскать ей иное пристанище, честно призналась, что дальнейшее пребывание в монастыре нисколько не будет способствовать укреплению ее веры.

Священник оценил ее искренность, но отказал под предлогом, что у него нет свободных средств.

– Вот вам средства, – сказала Амина, снимая с пальца бриллиантовое кольцо. – В Голландии за такое дали бы восемьсот дукатов[80]. Здешних цен я не знаю.

Отец Матиаш забрал кольцо.

– Я вернусь завтра утром и расскажу, что мне удалось сделать. Настоятельнице скажем, что вы отправляетесь на поиски своего супруга. Ни к чему ей знать истинные причины, по которым вы покидаете монастырь. До меня доходили кое-какие слухи на ваш счет, откровенно скандальные, но я уверен, что они не имеют под собою оснований.

Утром священник переговорил с настоятельницей, которая затем послала за Аминой и сказала, что в силу сложившихся обстоятельств та должна покинуть монастырь. Конечно, очень жаль, что Амина должна оставить святую обитель, но в утешение она может отведать засахаренных фруктов. Далее настоятельница благословила Амину и передала ее заботам отца Матиаша, который, как только они оказались наедине, поведал, что продал кольцо за тысячу восемьсот талеров и нашел для нее пристанище в доме старой вдовы, приплывшей в Гоа на том же самом корабле.

Попрощавшись с монахинями, Амина покинула обитель, и отец Матиаш отвел ее в новый дом, стоявший на углу площади под названием Терра ди Сабайо[81]. Священник представил Амину хозяйке дома и ушел.

Окна просторных комнат, даривших ощущение уюта, выходили прямо на площадь. Хозяйка, показав гостье ее покои, удаляться не спешила, и Амина спросила у нее:

– Что это за большой храм на другой стороне площади?

– Церковь Вознесения, – ответила хозяйка. – Там очень хорошая музыка. Если пожелаете, можем завтра сходить и послушать.

– А что за крупное здание перед храмом?

– Святая инквизиция. – Пожилая вдова перекрестилась.

Амина опять поежилась, сама не зная почему.

– Это ваш ребенок? – справилась она, когда в комнату вошел мальчик лет двенадцати.

– Да, последний из тех, что у меня остались, да хранит его Господь.

Мальчик был пригож и умен. Амина сочла полезным поскорее с ним подружиться и преуспела в своем намерении.