Плот хорошо слушался руля, пускай и двигался не так быстро, как бы хотелось. Филип с Кранцем постарались накрепко запомнить те отличительные приметы, которые позволят им при необходимости снова отыскать остров.

Несомый ветром и попутным течением, плот плыл на юг, и офицеры рассчитывали осмотреть большой остров, лежавший в том направлении. Они предполагали, что, найдя Амину, попробуют добраться до Тернате[64], правитель которого, как было известно, вел дела с португальцами – их фактория располагалась на Тидоре, недалеко от Тернате. Оттуда надеялись уплыть на китайской джонке[65], что заходили на остров по пути в Бантам.

Под вечер плот приблизился к большому острову и очень скоро очутился почти рядом с берегом. Филип крутил головой, высматривая малейшие свидетельства пребывания Амины, но, как ни старался, ничего не заметил. Туземцы тоже не показывались.

Чтобы случайно не разминуться с предметом поисков под покровом темноты, плот вытащили на берег в маленькой тихой бухточке и оставались там вплоть до утра, а с рассветом вновь подняли парус и продолжили плавание. Кранц правил длинным веслом, которое приспособили к плоту вместо руля. Филип, некоторое время сидевший в молчании, достал из-за пазухи ладанку и стал в нее вглядываться.

– Что там у вас, минхеер? Портрет? – осведомился Кранц.

– Нет. Это моя судьба, – отозвался Филип, не сообразив, с кем разговаривает.

– Ваша судьба? Что вы хотите сказать?

– Я упомянул судьбу? Простите, сам не знаю, что на меня нашло, – неуклюже попытался оправдаться Филип и спрятал ладанку обратно.

– Полноте, капитан! Сдается мне, вы невольно сказали правду, хоть и не собирались этого делать. Я часто замечал эту вещицу у вас в руках и хорошо запомнил, как зарился на нее Шрифтен. Вы ведь столкнули его в море, когда он вознамерился ее стащить. С нею связана какая-то тайна, верно? Если так, подели́тесь со мною, прошу. Вы знаете, я вам друг и мне можно доверять.

– Да, Кранц, вы настоящий друг, преданный и самый надежный. Мы многое вынесли вместе, и испытания закалили нашу дружбу. Да, я могу вам доверять, но дело в том, что свою тайну я не отважусь доверить никому. Это святыня, и с нею связана история, о которой известно лишь моей жене и двум священникам.

– Раз уж вы доверились священникам, то доверьтесь и другу, ведь на свете нет ничего святее дружбы.

– Увы, друг мой, у меня есть все основания полагать, что знание, которым вы просите с вами поделиться, окажется для вас роковым. Не спрашивайте, почему я так думаю, просто примите к сведению. Кранц, я не хочу потерять и вас.

– Значит, вы не цените нашу дружбу, – ответил Кранц. – Вместе с вами я не щадил самой своей жизни, и меня не запугать какими-то детскими страшилками, порождениями воспаленного ума и слабого тела! Неужели вы не видите, минхеер, сколько нелепо уберегать меня от мнимой опасности, когда я добровольно вызвался сопутствовать вам в этом нашем весьма опасном предприятии! Не подумайте, что меня обуревает праздное любопытство. Просто мы вместе уже давно и теперь остались одни на задворках мироздания, и мне подумалось, что вам станет легче, если вы поделитесь тайной, очевидно вас терзающей, с тем, кому можете доверять. Советами друзей, минхеер, никогда не следует пренебрегать. И вам точно станет легче, если вы раскроете мне то, что вас гложет. В общем, если вы и вправду цените мою дружбу, позвольте разделить ваше бремя.

Лишь немногим удается на жизненном пути обойтись без откровенности в беседах с верными друзьями и без их советов, сулящих утешение. Потому читателя не должно удивлять, что в конце концов Филип, оставшийся наедине с Кранцем и угнетенный утратой Амины, посчитал своего первого помощника человеком, с которым действительно можно разделить грозную тайну.

Он приступил к рассказу, не выдвигая никаких условий, ибо сознавал, что, если Кранц не будет хранить тайну ради нее самой или из уважения к нему, своему капитану и другу, ничто не помешает ему нарушить любое обещание. Словом, на протяжении того дня, когда плот двигался вдоль мысов и бухт большого острова, Филип поведал Кранцу во всех подробностях ту историю, с какой читатель уже знаком.

– Что скажете? – спросил он в завершение. – По-вашему, этому можно верить? Или вы сочли, подобно многим, что это всего-навсего плод воспаленного воображения?

– Ни в коем случае, минхеер! – горячо возразил Кранц. – Если уж на то пошло, у меня самого имеется достаточно доказательств вашей правоты. Вспомните хотя бы, сколько раз я наблюдал воочию призрачный корабль. Если вашего отца обрекли на вечное скитание по морям, почему бы Небесам не избрать вас на роль смертного, который может его спасти? Нет, капитан, я верю каждому вашему слову, и теперь, когда вы мне открылись, я начал понимать многие странности в вашем поведении. Знаете, нашлись бы те, кто стал вас жалеть, а вот я вам завидую.

– Завидуете? – изумился Филип.

– Да, завидую! Я бы с радостью поменялся с вами местами и взвалил бы вашу ношу на свои плечи, будь это возможно. Разве не замечательно сознавать, что тебя призвали послужить великой цели? Что вместо блуждания по миру в погоне за достатком, как все мы, за достатком, который так легко потерять и который, после всех тягот и испытаний, в могилу с собою не заберешь, ты избран совершить достойнейшее дело? Подобно ангелам, спасти душу своего отца, который страдает за грехи, совершенные при жизни, и обречен нести наказание вечно? По мне, эта высокая цель оправдывает любые невзгоды, любые опасности морских плаваний. Если вам суждено погибнуть, что с того? Разве кого-то другого ждет иной итог тщетных устремлений и непрестанных трудов? Мы все умрем, но лишь немногим, кроме вас, позволено Творцом выкупить своей смертью душу другого человека. Так что, минхеер, я вам завидую.

– Вы говорите прямо как Амина. Она тоже нисколько не устрашилась общения с потусторонними силами и не отступила перед бесплотными духами.

– Она права, – кивнул Кранц. – А в моей жизни, точнее, в истории моей семьи случились некие события, убедившие меня в том, что такое общение не просто возможно, но и желательно. Ваш рассказ только подтвердил мое убеждение.

– В самом деле?

– Именно так, минхеер, но отложим этот разговор. Уже темнеет, надо снова подвести наше суденышко к берегу на ночевку, и я, кажется, вижу подходящую бухту.

Еще до рассвета поднялся сильный ветер с моря, а прибой сделался настолько высоким, что продолжать путь стало невозможно: волны грозили разломать хлипкий плот прямо у кромки воды.

Филип, как обычно, вспоминал Амину. Глядя на ярость волн, гребни которых были пронизаны солнечными лучами, он воскликнул:

– Море, признайся, моя Амина у тебя? Если да, отдай мне ее тело!.. О, что это?

Он указал на пятнышко на горизонте.

– Это парус какого-то небольшого судна, – сказал Кранц. – Оно идет по ветру и явно хочет укрыться в нашей бухточке.

– Вы правы, парус. По-моему, это перока[66], из числа тех, что во множестве бороздят здешние воды. Глядите, как лихо она скачет по волнам! Судя по осадке, на ней много людей.

Перока быстро приближалась и вскоре вошла в бухту. Парус спустили, судно подвели вплотную к берегу.

– Если это враги, сопротивляться бесполезно, – заметил Филип. – Ладно, сейчас все узнаем.

Люди на борту пероки не обращали на них внимания до тех пор, пока судно не встало на якорь. Потом трое моряков двинулись к Филипу с Кранцем. В руках они держали копья, но в остальном враждебных намерений не выказывали.

– Кто вы такие? – спросил один на португальском.

– Голландцы, – честно ответил Филип. Для него не прошло даром общение с отцом Матиашем – он усвоил кое-что из португальского языка.

– С погибшего недавно корабля?

– Совершенно верно.

– Вам нечего опасаться, вы враждуете с португальцами, как и мы сами. Мы с острова Тернате. Наш правитель воюет с португальцами из-за злодейств, которые они творят. Где ваши спутники? На каком острове?

– Они все мертвы, – сказал Филип. – Скажите, вам не встречалась одинокая женщина на плоту? Или, может быть, вы что-то о таком слышали?

– Мы слышали, что люди с Тидора подобрали женщину у южных островов и доставили ее в португальское поселение. Приняли за португалку.

– Хвала Небесам, она жива! – вскричал Филип. – Боже всемилостивый, прими мою благодарность! Люди с Тидора, говорите?

– Да, но мы воюем с португальцами и не сможем отвезти вас туда.

– Понятно. Что ж, теперь мне есть ради чего жить.

Человек, заговоривший с европейцами, очевидно, занимал среди соплеменников достаточно высокое положение. Его наряд был в основном магометанским, но отчасти и малайским; на поясе висел меч, в руках он сжимал копье, тюрбан на его голове был из пестрого чинца[67], а держался он, как и подобало вельможам в тех краях, любезно и с достоинством.

– Мы возвращаемся на Тернате и можем забрать вас с собой. Наш правитель всегда рад встрече с голландцами, особенно теперь, когда у нас появился общий враг – собаки-португальцы. О, забыл сказать: мы подобрали одного из ваших товарищей, он у нас на борту. Поначалу был совсем плох, но теперь уже оправился.

– Кто бы это мог быть? – проговорил Кранц. – Может, он с какого-то другого корабля?

– Нет. – Филип зябко повел плечами. – Это наверняка Шрифтен.

– Я должен увидеть его своими глазами, прежде чем поверю.

– Так смотрите! – И Филип указал Кранцу на Шрифтена, который сошел с пероки и двинулся к ним.

– Минхеер Вандердекен, рад вас приветствовать! Минхеер Кранц, как поживаете? Нам всем повезло, что нас спасли… кхе-кхе.

– Что ж, я просил у моря отдать тело, и оно меня послушало, – изрек Филип.

Между тем Шрифтен, ни словом не помянув обстоятельства, при которых расстался с Филипом в последний раз, заговорил с Кранцем, вполне доброжелательно, лишь с легким налетом язвительности. Прошло некоторое время, прежде чем тот сумел от него отделаться.

– Что скажете, Кранц?

– Думаю, он точно часть общей загадки и его судьба неразрывно связана с вашей. Ему предстоит как-то проявить себя в грядущих событиях, и до тех пор от него не избавиться. Но забудьте о нем, капитан. Главное, ваша Амина жива!

– Верно, – отозвался Филип. – Этот мерзавец не заслуживает того, чтобы о нем помнили. Что ж, выбора у нас нет. Поплывем с ними, потом придумаем, как избавиться от Шрифтена, и отправимся искать мою возлюбленную Амину!