Теперь нужно вернуться к Филипу и последовать за ним туда, куда его ведут прихоти судьбы. Через несколько часов после того, как он столкнул лоцмана в море, плот наконец достиг берега, на который моряки столь долго взирали с надеждой и предвкушением.

Доски под ногами ходили ходуном и терлись друг о друга, пока плот преодолевал полосу прибоя. По счастью, несмотря на сильный ветер, прибой был невысок, и высадиться удалось без затруднений.

Твердый белый песок усеивали бесчисленные разноцветные раковины, среди которых изредка попадались кости неких животных, обреченных погибнуть у кромки воды.

Этот остров, подобно своим соседям, изобиловал кокосовыми пальмами, макушки которых раскачивались и гнулись под порывами ветра. В иных обстоятельствах моряки устремились бы в спасительную тень и обрадовались прохладе, но сейчас единственным, кто радовался, оказался Кранц. Что касается Филипа, тот был поглощен тоской по пропавшей жене, а матросы помышляли только о внезапно обретенном богатстве.

Кранц помог Филипу сойти на берег и отвел капитана в тенек, но Филип вдруг встрепенулся, устремился на ближайший мыс и принялся высматривать плот с Аминой. Кранц двинулся за капитаном, но не слишком торопился: он понимал, что теперь, когда первый приступ отчаяния миновал, можно не опасаться, как бы Филип не наложил на себя руки.

– Исчезла! Сгинула навсегда! – воскликнул Филип, прижимая ладони к лицу.

– Не думаю, минхеер. Провидение уберегло нас и наверняка спасло ее. Попросту невозможно, чтобы она погибла вблизи такого скопления островов, многие из которых обитаемы. Туземцы относятся к женщинам уважительно.

– Мне бы вашу уверенность, – проговорил Филип.

– Сами подумайте, капитан. Уж лучше так, чем иначе. Уж лучше ей было разлучиться с вами, чем остаться в обществе мятежных матросов, с толпой которых, кстати, мы могли бы не справиться. Неужто, по-вашему, эти негодяи, очутившись на суше, позволили бы вам единолично владеть своей супругой? Вот еще! Они ведь были готовы преступить все законы! Как по мне, Небеса чудесным образом уберегли Амину от позора и дурного обращения, не говоря уж о смерти.

– Они бы не посмели! Ладно, Кранц, надо чинить плот и отправляться на ее поиски. Не будем терять времени. Я буду искать ее повсюду, пока не отыщу!

– Как прикажете, капитан. Я пойду за вами куда угодно. – Кранца воодушевил задор Филипа, пускай мысль о поисках представлялась ему отчасти бредовой. – Пойдемте подкрепимся. Нам всем это не помешает. А уж потом решим, как быть дальше.

Филип, изрядно утомленный, нехотя согласился и двинулся вслед за Кранцем к тому месту, где лежал на песке наполовину развалившийся плот.

Матросы укрывались в тени, причем каждый выбрал для себя отдельную пальму и настороженно поглядывал из-под нее на остальных. Имущество, которое забрали с корабля, по-прежнему оставалось на плоту, и Кранц велел матросам перенести все на берег, но никто не подчинился его приказу.

Все стерегли свои деньги и боялись оставлять без присмотра нежданно свалившееся на их головы богатство. Теперь, когда их жизням более не угрожал произвол стихии, демоны алчности завладели душами моряков. Они сидели под деревьями, изнывая от жажды, но не осмеливались встать, словно их обратило в камень заклинание чародея.

– Совсем спятили от этих треклятых талеров, – проворчал Кранц. – Давайте сами все сделаем, иначе жажда нас прикончит.

Они забрали с плота столярный инструмент, лучшее оружие и все заряды, чтобы, если придется, располагать властью над матросами; потом вытащили на берег парус и несколько досок поменьше. Все добро свалили под сенью пальм в сотне ярдов от кромки воды.

Спустя полчаса построили подобие хижины и сложили туда все, что получилось вынести с плота, за исключением большей части зарядов, которые Кранц, спрятавшись за стенкой хижины, зарыл в сухой песок. Потом он срубил топором невысокую пальму.

Каким мучением было, надо думать, для изнывающих от нестерпимой жажды смотреть, как Филип и Кранц пьют кокосовое молоко, обильно смачивая пересохшие губы!

Матросы молча наблюдали за офицерами, в их взглядах читалась откровенная зависть. Каждый кокос, который раскалывали и выпивали, был провожаем алчными взорами. Матросы неотрывно следили за происходящим, однако оставались там, где сидели, и даже поистине адские муки не могли сдвинуть их с места.

Подступал вечер. Филип улегся на парусину и заснул, а Кранц отправился исследовать остров, на который их выбросило. Тот оказался невелик, не более трех миль в длину и не более пятисот ярдов в поперечнике. Родников с пресной водой не нашлось, разве что надо было копать. По счастью, обилие кокосов с лихвой восполняло отсутствие источников.

На обратном пути Кранц прошел мимо матросов. Те не спали. Каждый приподнимался на локте, когда Кранц проходил мимо, и, лишь убедившись, что это первый помощник, а не кто-то из товарищей, польстившийся на чужое золото, снова укладывался наземь.

Кранц приблизился к плоту. Прибой почти улегся, ветер задувал с суши. Доски расползались почти на глазах. Кранц поднялся на плот и, поскольку луна уже взошла и светила ярко, принялся собирать оставшееся оружие и скидывать его в воду, так далеко, как только мог забросить. Затем он вернулся к хижине, где крепко спал Филип, и прилег отдохнуть рядом с капитаном.

Филипу же снилась Амина, снилось, что ненавистный Шрифтен вылезает из моря, взбирается на плот и усаживается подле его жены. Лоцман, как издавна повелось, гнусно хихикал, издавал потусторонние звуки… и что-то усиленно втолковывал Амине, которая слушала с отвлеченным видом. Потом его жена прыгнула в море, спасаясь от Шрифтена, но вода словно ее отвергла, и она осталась на поверхности.

Далее поднялась буря, и Филип вновь узрел раковину, плывущую по бурным волнам. Амина была в этой раковине, ее суденышко затонуло, а сама она скрылась под волнами, но вскоре вышла на берег, целая и невредимая, ибо море, обычно никого не щадившее, обошлось с нею вопреки своему обыкновению.

Филип попытался шагнуть ей навстречу, но его остановила чья-то незримая длань, а Амина помахала ему и изрекла: «Мы еще свидимся, Филип! Мы свидимся еще раз на этом свете!»

Солнце стояло высоко в небесах и нещадно палило с высоты, когда Кранц проснулся сам и разбудил Филипа. Верный топор срубил очередное дерево.

Филип хранил молчание, припоминая подробности сна, который принес ему частичное облегчение. «Да, мы встретимся снова, Амина, – думал он. – Мы встретимся снова, так суждено Провидением».

Кранц вышел наружу взглянуть на матросов. Те ослабели настолько, что походили на полумертвых, однако продолжали бдительно следить друг за другом, лелея свои деньги. Было крайне печально видеть этакое превосходство глупости над рассудком, и Кранц придумал способ спасти моряков.

Он предложил им, каждому по отдельности, зарыть деньги поглубже – так никто не сможет добраться до чужих монет, оставшись незамеченным. А избавившись от необходимости непрестанно трястись над деньгами, они смогут наконец утолить жажду и восстановить силы.

Матросы согласились. Кранц принес из хижины единственную лопату, что была в их распоряжении, и моряки, один за другим, стали закапывать свои талеры в податливый песок.

Когда они обезопасили таким образом это богатство, доставлявшее им сплошные мучения, первый помощник принес топор. Срубили несколько пальм, и матросы жадно набросились на сочные плоды. Утолив голод и жажду, они устроились поблизости от тех мест, где закопали деньги, и охотно предались долгожданному отдыху.

Филип с Кранцем стали советоваться по поводу того, что делать дальше, как покинуть остров и отправиться на поиски Амины. Кранц считал затею капитана бессмысленной, но не отваживался говорить об этом Филипу. В любом случае с острова следовало выбираться, но рассчитывать можно было только на то, что они достигнут обитаемых мест.

Что касается Амины, Кранц почитал жену капитана погибшей: либо ее смыло с плота, либо бедняжку прикончили жара и жажда, и теперь ее тело носит по волнам на деревянных обломках.

Чтобы подбодрить Филипа, он умалчивал об этих своих мыслях, а потому разговор шел не просто о том, чтобы покинуть остров, но о поисках пропавшей супруги капитана. В конце концов решено было смастерить новый плот: распилить напополам три бочонка из-под воды, разместить половины друг за дружкой и надежно скрепить крест-накрест двумя досками с обеих сторон. Под парусом такой плот пойдет довольно быстро, и управлять им будет достаточно просто.

Подобрали подходящие доски и вытащили на берег, но работать приходилось вдвоем, поскольку матросы не выказывали ни малейшего желания уплывать с острова. Подкрепившиеся кокосом, они вновь обратились мыслями к золоту; им было мало того, что они уже имели, и хотелось большего. Часть золота откопали, и матросы принялись играть на деньги, бросая камешки, подобранные на берегу.

Потом ими овладели иные, еще более пагубные помыслы. Топором они сделали зарубки на стволах самых больших пальм, с ловкостью бывалых мореходов взобрались наверх и понадрезали макушки. Вытекший сок собирали в пустую скорлупу кокосов. Забродив на жаре, он превращался в пальмовое вино – тодди (из него после перегонки получается арак).

Впрочем, и того слабого хмеля, что содержался в тодди, хватило, чтобы на берегу началось пьяное непотребство с проклятиями, божбой и насилием, которое грозило перерасти в кровопролитие. Проигравшие рвали на себе волосы и, точно обезумев, кидались на тех, к кому перешло их золото.

Кранц радовался своей предусмотрительности: не выброси он в море остатки оружия, наверняка дошло бы до смертоубийства.

Драки происходили непрестанно, однако все пока оставались живы, поскольку драчунов разнимали их товарищи, не желавшие останавливать игру.

Так продолжалось добрых две недели, на протяжении которых офицеры медленно, но верно строили новый плот.

Некоторые матросы ухитрились проиграть все, что у них было. С общего согласия тех, кому перепали их деньги, бедолаг отселили подальше, чтобы им не вздумалось ограбить более удачливых.

Обездоленные мрачно бродили по острову или лезли в воду, рассчитывая сыскать подручные средства и отомстить за свое унижение. Кранц с Филипом предложили проигравшим покинуть остров вместе с ними, но матросы, твердо вознамерившись вернуть себе потерянные деньги, угрюмо отказались.

Кранц больше не расставался с топором. Он сам рубил пальмы, плоды которых шли на пропитание, и не позволял матросам делать новые ступеньки на толстых стволах.

К семнадцатому дню пребывания на острове все золото оказалось в руках трех наиболее удачливых матросов. Проигравшие значительно превосходили троицу числом. В итоге на следующее утро обнаружилось, что троих счастливчиков задушили и бросили тела их валяться на берегу. Деньги поделили, и игра возобновилась, еще живее, чем прежде.

– Когда же это кончится? – воскликнул Филип, разглядывая почерневшие лица убитых.

– Когда погибнет последний из них, – ответил Кранц. – Мы ничего поделать не в силах. Это кара Божья.

Плот был готов, песок из-под него выкопали, чтобы вода затекала в яму. Привязанный к колу, он покачивался на прибрежной волне. Сделали большой запас кокосов, равно молодых и спелых, и Филип с Кранцем собрались отплывать на следующий день.

К несчастью, один из матросов во время купания заметил на отмели оружие, выброшенное Кранцем со старого плота. Он немедленно нырнул и добыл себе палаш. Остальные последовали его примеру и поспешно вооружились. Это заставило Филипа с Кранцем заночевать на борту и нести дозор.

Той же ночью игра обернулась очередной ссорой и жестокой схваткой. Матросы, пребывавшие в той или иной степени опьянения, дрались беспощадно. В живых осталось всего трое.

Офицеры наблюдали, но не вмешивались. Они видели, как раненых, едва те падали, закалывали насмерть. Наконец трое уцелевших, что сражались бок о бок, тяжело дыша, оперлись на свои клинки. Потом двое из них о чем-то посовещались… и в несколько ударов расправились с третьим.

– Боже всемогущий, неужто это Твои создания?! – вскричал Филип.

– Нет, – возразил Кранц, – это исчадия мамоны! Неужто вы думаете, будто вот эти двое, у которых теперь денег больше, чем они смогут потратить по возвращении домой, довольствуются дележкой напополам? Да ни за что! Каждый из них хочет получить все!

Едва он это сказал, один матрос воспользовался тем, что товарищ на мгновение отвернулся, и вонзил клинок ему в спину. Раненый со стоном повалился навзничь, и сталь вновь пронзила его тело.

– Что я говорил? Этому злодею нужно воздать по заслугам за его коварство! – Кранц навел мушкет, который держал в руке, и застрелил матроса.

– Зря вы так, Кранц. Своим выстрелом вы избавили его от наказания, которого он заслуживал. Мы бы оставили его на острове без оружия и инструментов, и он бы умер от голода в мучениях, окруженный золотом. Вот это была бы пытка!

– Возможно, я ошибся, капитан. Но я не смог сдержаться. Надеюсь, Господь меня простит. Идемте на берег, теперь нам опасаться некого. Нужно собрать монеты и прикопать их на будущее. Часть заберем с собой. Кто знает, куда нас рано или поздно приведет судьба? С отплытием, думаю, спешить не стоит. Надо похоронить все тела и припрятать золото, которое их погубило.

Филип согласился с этим предложением.

Весь следующий день они хоронили тела, а монеты зарыли под большой кокосовой пальмой, на стволе которой сделали заметную зарубку. На плот перенесли приблизительно пять сотен золотых кругляшей – на всякий случай, если понадобится с кем-либо расплачиваться.

Утром подняли парус и покинули остров. Следует ли уточнять, в каком направлении они двинулись? Разумеется, в том самом, где в последний раз видели половину старого плота с одинокой фигурой Амины.