Потребность мозга в активности и стимуляции, а также негативное воздействие скуки были убедительно показаны в классическом социально-психологическом эксперименте (так называемый Хоторнский эксперимент), который Элтон Мэйо провел на заводе компании «Вестерн электрик» в Хоторне, пригород Чикаго, а также в недавних экспериментах по сенсорной депривации (см. Mayo 1933, Roethlisberger and Dickson 1950, Fromm 1955a.)

Для своего эксперимента Мэйо выбрал операцию по сборке телефонных катушек, то есть набор рутинных действий, которые обычно поручались женщинам. Стандартный сборочный стенд с соответствующим оборудованием на пятерых работниц установили в помещении, отделенном от основного сборочного цеха; в этом помещении находились шесть человек – пять работали на стенде, а шестая подавала детали для сборки. Все шестеро были опытными работницами; две быстро выбыли, но их заменили двумя другими с той же квалификацией. Эксперимент растянулся на пять лет, был поделен на этапы, в ходе которых в процедуру вносились те или иные изменения и уточнения. Без лишних подробностей отметим, что предусматривались утренние и дневные перерывы на отдых, в перерывах работницам предлагалось перекусить, а общая продолжительность рабочего времени сократилась на полчаса. В итоге производительность труда каждой работницы существенно возросла. Это вполне понятно, ведь совершенно правдоподобно предположение, что увеличение срока отдыха и прочие способы побудить работников «почувствовать себя лучше» позитивно скажутся на эффективности труда. Многие исследователи, полагаю, вообще прервали бы на этом эксперимент и удовлетворились бы заявлением, что «либерализация» условий привела к повышению производительности труда. Однако Мэйо пошел дальше и решил выяснить, что случится, если по договоренности с работницами условия труда возвратятся к тем, которые существовали до начала эксперимента. Перерывы на отдых, перекусы и прочие улучшения отменили приблизительно на три месяца. Ко всеобщему удивлению, это не обернулось уменьшением выпуска продукции; наоборот, дневная и еженедельная выработка заметно возросли. Затем улучшения вернули, но еду теперь работницы приносили с собой, а компания лишь обеспечивала их кофе. Что ж, производство продолжало расти; кроме того, количество прогулов и пропусков по уважительной причине среди участниц эксперимента сократилось приблизительно на 80 процентов по сравнению с общим показателем, а между шестерыми работницами сложились крепкие дружеские отношения.

Как сам Мэйо объяснял удивительный результат эксперимента, тот факт, что «постоянный прирост выпуска продукции как будто игнорировал все изменения в рабочем процессе?» (Mayo 1933). Если тут не при чем сокращение рабочего времени, паузы на отдых и перекус, то что же, собственно, побуждало работниц производить больше, прогуливать меньше и дружить крепче? Ответ очевиден: технически монотонная и малоинтересная работа оставалась прежней, и отдельные улучшения вроде перерывов на отдых не слишком-то помогали, но изменилось социальное измерение данной рабочей ситуации, что и выразилось в изменении отношения работниц. Им, конечно, сообщили об эксперименте, уведомили, что будет несколько этапов, к их пожеланиям прислушивались и часто выполняли, а самое, пожалуй, главное то, что они осознавали свое участие в значимом эксперименте, важном не только для них самих, но и для всех работников завода. Если поначалу работницы выказывали «застенчивость и неловкость, держались молчаливо и даже проявляли легкую подозрительность», то постепенно начали «проявлять уверенность и откровенность» (там же). У группы сложилось ощущение сопричастности к работе, девушки четко знали, что они делают, у них имелись цель и задача, а еще они могли влиять на происходящее, внося предложения.

Результаты эксперимента Мэйо показывают, что даже в условиях привычной монотонности и скуки рабочего процесса трудящиеся способны увлечься работой, и в таком случае даже подобная «мелочь» оказывает значительное воздействие на общее поведение и на состояние здоровья.

Другие эксперименты, уже не по усилению стимуляции, а по ее ослаблению, принесли очень важные эмпирические доказательства правоты мнения о потребности человека в стимуляции. Их значимость для нас столь велика, что следует изложить эти результаты достаточно подробно.

Ранний эксперимент А. Карстена (1928, см. Cofer and Appley 1964) позволил выявить негативную реакцию на монотонный труд: испытуемым предлагалось рисовать вертикальные линии и выполнять аналогичные скучные действия как можно дольше; в конце концов люди отказывались продолжать. Эксперимент У. Бекстона, У. Херона и Т. Скотта (1954) был гораздо более содержательным и любопытным. Сами авторы описывали процедуру следующим образом: «Участникам, 22 студентам мужского пола, предложили лежать на удобной кровати в освещенной кабинке 24 часа в сутки, с перерывом на еду и посещение туалета. На всем протяжении эксперимента они носили полупрозрачные очки, пропускавшие рассеянный свет, но не позволявшие различать очертания объектов. Также все время, за вычетом перерывов на еду и посещения туалета, участники носили перчатки и картонные манжеты, от локтя до кончиков пальцев. Тем самым сохранялась свобода движений при ограничении тактильного восприятия. Общение между испытуемыми и экспериментаторами велось через акустическую систему в минимальном объеме. Слуховая стимуляция была частично ограничена звуконепроницаемыми стенами кабины и U-образными подушками из пенопласта на кроватях. Более того, непрерывный гул вентиляторов, кондиционера и усилителя, подключенного к наушникам в подушке, создавал довольно громкий маскирующий шум».

Как и следовало ожидать на основании данных Н. Клейтмана (1939) относительно сонливости после ослабления стимуляции у человека и других животных, испытуемые в целом довольно часто дремали в первой половине срока эксперимента. Но со временем они стали спать меньше, им сделалось скучно и захотелось стимуляции. Они пели, свистели, разговаривали сами с собой, постукивали манжетами друг о друга или колотили по стенам кабин. Скука, по-видимому, частично объяснялась ухудшением способности мыслить систематически и продуктивно (см. подробнее далее). Еще испытуемые выказывали заметную обеспокоенность, постоянно совершали беспорядочные движения и признавались, что им «неприятно». Не удивительно, что участники проводили в кабинках максимум по два-три дня, хотя оплата (20 долларов в сутки) более чем вдвое превышала обычную ставку. «Фактически некоторые участники ушли еще до того, как эксперимент был завершен» (Bexton, Heron and Scott 1954).

Общим следствием относительной сенсорной депривации, в дополнение к тому, о чем уже сказано, была «необычная эмоциональная лабильность» испытуемых на протяжении эксперимента. Участники сообщали о «чувстве растерянности, головных болях, легкой тошноте и усталости; эти состояния сохранялись в некоторых случаях в течение 24 часов после сеанса» (там же).

В первую очередь экспериментаторов интересовали когнитивные нарушения в период изоляции и сразу по его завершении. Испытуемые указывали, что не могли долго хранить сосредоточенность. Те, кто пытался анализировать собственные исследования или решать иные интеллектуальные задачи, столкнулись с немалыми затруднениями. Они постоянно отвлекались на посторонние фантазии, отказывались от попыток организованного мышления и позволяли своим мыслям блуждать свободно. Также сообщалось о периодически возникавшей «пустоте в голове, когда люди, казалось, вообще переставали о чем-либо думать» (там же).

Еще участники эксперимента признавались, что их посещали галлюцинации. «В целом более “четким” (то есть более сложным) галлюцинациям обычно предшествовали некие простые явления. Степени сложности галлюцинаций можно распределить следующим образом: в простейшей форме поле зрения при закрытых глазах менялось с темного на светлое; далее шли светящиеся точки, линии или какие-то геометрические узоры (14 испытуемых указали на эти узоры и заявили, что для них это был новый опыт). Далее следовали «узоры как на обоях», о которых сообщили 11 испытуемых, отдельные фигуры или объекты без фона (например, ряд маленьких желтых человечков в черных кепках и с открытыми ртами; или немецкая каска) – 7 сообщений. Наконец встречались сложносоставные сцены (например, шествие белок с мешками на плечах, «целенаправленно» шагающих по заснеженному полю прочь от наблюдателя»; доисторические животные, гуляющие по джунглям, и пр.). Трое из 14 испытуемых поделились такими видениями, часто сопровождавшимися, как во сне, искажениями, причем персонажи видений нередко описывались как мультяшные. Любопытно, что некоторые галлюцинации как бы переворачивались или представали под углом» (там же).

В более поздней статье (Scott, Bexton, Heron and Doane 1959) авторы на основании нескольких экспериментов доказывали, что «перцептивная изоляция приводит к снижению интеллектуальных способностей». В том же году в статье, опубликованной в «Канадском журнале психологии», Б. К. Доан, В. Махату, У. Херон и Т. Скотт указали на наличие галлюцинаций и уточнили, что галлюцинации посещали в основном тех, кто носил полупрозрачную маску – следовательно, одной из причин галлюцинирования было воздействие рассеянного света. Авторы завершили отчет о результатах исследования таким общим комментарием: «Полученные данные вновь показали, сколь велики нарушения, вызываемые процедурой изоляции, будь то в лаборатории или в иных условиях. Исключительно яркие галлюцинации, нарушение мыслительных процессов, сенсорные и перцептивные изменения, зримо отраженные на ЭЭГ, – все это свидетельствует о существенном влиянии на центральную нервную функцию посредством ограничения нормальных вариаций сенсорной стимуляции».

Полезно задаться вопросом о том, какова природа этих галлюцинаций и почему они вообще возникают. Когда в первый раз слышишь об этих «галлюцинациях», на ум сразу приходит спонтанный психотический опыт; возможно, именно поэтому они кажутся некоторым наблюдателям столь драматичными. Но я не вижу оснований для подобного истолкования. Мне кажется, один из испытуемых совершенно верно определил природу этих галлюцинаций, когда сказал: «Мне снился сон наяву». Конечно, любую галлюцинацию можно счесть «сном наяву», но я полагаю, что это общее определение способно исключить специфические галлюцинаторные особенности психотиков. Скорее, я склонен воспринимать эти «галлюцинации» как короткие сны в состоянии дремоты; быть может, испытуемые и вправду засыпали на несколько секунд, успевая увидеть сон за этот короткий промежуток времени. Природа таких снов наяву (waking dreams) принципиально отличается от природы «дневных грез» (day dreams). Последние на самом деле – не сны, а фантазии, направляемые определенными желаниями или страхами; сновидец полностью осознает тот факт, что творит фантазию; греза начинается и заканчивается по желанию сновидца и почти не требует творчества. А сон, в том числе и тот, который человек видит наяву, имеет совершенно иную природу.

Представляется правдоподобной гипотеза, объясняющая «галлюцинации» в экспериментах с сенсорной депривацией теми же факторами, какими мы привыкли объяснять сновидения. В эксперименте, как и во сне, организм частично или полностью лишен внешних раздражителей, и кажется, что мозг реагирует на это созданием собственных раздражителей посредством галлюцинаций и сновидений. Как отмечают М. Цукерман и Н. Коэн (1964), с точки зрения нейрофизиологии эту ситуацию рассматривали Э. В. Эвартс (1962) и М. Э. и А. Б. Шейбл (1962). Цукерман и Коэн ссылаются также на другие теоретические объяснения галлюцинаций в экспериментах, в том числе на психоаналитические, когнитивные и социально-психологические объяснения. Особый интерес для нас представляют психоаналитические интерпретации. К сожалению, они по большей части тавтологичны: изоляция ведет к своего рода регрессу; регресс способствует развитию «первичных процессов» и тормозит вторичные. (См. также более позднюю статью Цукермана, в которой он изучает различные теории о «галлюцинациях» и приходит к выводу, что «сенсорные галлюцинации кажутся значительно менее жуткими, чем в первых сообщениях канадских студентов – Zuckerman 1969.)

Организаторы экспериментов по сенсорной депривации отмечают немалую ценность этих опытов для понимания функционирования мозга. Ср.: «Недавние нейрофизиологические исследования свидетельствуют о том, что нормальное функционирование бодрствующего мозга зависит от постоянного воздействия сенсорной бомбардировки, которая вызывает продолжительную реакцию возбуждения. В частности, текущие опыты Ч. К. Шарплесса в лаборатории Макгилл позволяют установить, что в случаях, когда стимуляция не изменяется, она быстро теряет способность вызывать реакцию возбуждения. Следовательно, хотя одна из функций стимула состоит в том, чтобы вызывать или направлять форму поведения, ему также присуща неспецифическая функция поддержания возбуждения, по всей видимости, через ретикулярную формацию ствола мозга. Иными словами, поддержание нормального, разумного и адаптивного поведения требует, судя по всему, постоянных изменений в сенсорном воздействии. Мозг не похож на вычислительную машину, управляемую электродвигателем и способную мгновенно реагировать на сигналы после сколь угодно длительного или короткого простоя. Мозг схож с машиной, которая нуждается в непрерывной работе. Поэтому кажется целесообразным изучить когнитивную деятельность при длительной перцептивной изоляции, насколько это вообще возможно. Ф. Бремер и К. Терцуоло (1953) обеспечили такую изоляцию рассечением ствола мозга; но студенты крайне неохотно соглашаются на операции на мозге ради научных экспериментов, поэтому нам пришлось довольствоваться менее строгой изоляцией от окружающей среды» (Bexton, Heron and Scott 1934). После 1953 г. появилось гораздо больше свидетельств того, что авторы экспериментов не ошиблись в истолковании полученных данных.