Среди исследователей поведения животных есть те, кто пришел к антиредукционистской позиции через непосредственное наблюдение и эксперименты. Гарри Ф. Харлоу, Маргарет К. Харлоу и Дональд Р. Мейер (1950) обнаружили в своих экспериментах на обезьянах – несмотря на распространенное мнение, что вознаграждение и страх наказания являются важными мотивами поведения, – что животных в большей степени мотивирует удовольствие от решения сложных задач, а не внешнее вознаграждение. Ученые установили, что «обезьяны учатся разбирать головоломку с тремя звеньями, не имея никакого другого “стимула“ и никакой другой “награды“, кроме привилегии ее разобрать» (цит. по Hunt 1963).

В ходе другого исследования Харлоу выяснили, что «две сытые и хорошо напившиеся обезьяны неоднократно возились с головоломкой из шести звеньев десять часов подряд, даже несмотря на то, что их не подвергали болевой стимуляции и они не хотели ни есть, ни пить. Более того, на десятом часу испытаний, по словам Харлоу, они все еще «охотно занимались своим делом» (там же) «Харлоу одним из первых использовали термин “внутренняя мотивация” для отражения того факта, что мотивация кроется в самой деятельности» (там же).

Рассуждая о таком явлении, как пристрастие человека к опасным видам спорта или к аттракционам вроде «американских горок», где намеренно разжигается страх, а также о пристрастии к бриджу и гольфу с их «оптимальным уровнем разочарования» и о том, что бизнесмены крайне редко уходят на пенсию по старости, Д. О. Хебб и У. Р. Томпсон (Hebb and Thompson 1954) утверждают: «Подобное поведение человека обыкновенно объясняют стремлением к престижу, но данные о животных делают это объяснение несостоятельным. Гораздо более вероятно, что преодоление трудностей и незначительный риск сами по себе сулят вознаграждение, или, обобщая, животное всегда будет действовать так, чтобы обеспечить себе оптимальный уровень возбуждения».

Еще Хебб и Томпсон отмечают, что животные вообще стремятся к возбуждению. Они указывают на исследования Монтгомери и Томпсона, которые показывают, что, например, крыса, когда ей предоставляется выбор между знакомой и незнакомой территорией, скорее отправится на незнакомую, ведомая хорошо известным исследовательским инстинктом (см. Berlyne 1960). Схожее поведение крыс, пишут авторы, удалось воспроизвести в лаборатории Макгилла[38]: крысам предлагалось два пути к пище, один – прямой и легкий, второй – через лабиринт, и они выбирали трудный в 20-40 процентах случаев. Примат, об «интересах» которого упоминалось выше применительно к наблюдениям Харлоу, обычно становится нарушителем спокойствия, когда скучает. Свидетельства того, что скука у животных приводит к беспокойному поведению, имеют несомненное значение для понимания человеческой агрессии, как я уже разъяснял более подробно в «Анатомии человеческой деструктивности» (Fromm 1973а).

Можно сослаться и на наблюдение А. К. Майерса и Н. Э. Миллера (Myers and Miller 1954). «Хорошо удовлетворенные и чувствующие себя спокойно крысы учатся нажимать на штангу или поворачивать колесико для того, чтобы получить возможность изучить дальний от них конец коробки». Авторы считают, что здесь налицо доказательство «преодоления скуки», причем эту деятельность можно ослабить при определенных условиях. Д. Берлин (Berlyne 1960) согласен с выводом о «преодолении скуки», вызванной неизменностью существования. Вместо того, чтобы предполагать, будто скука возникает из-за отсутствия стимуляции, все названные авторы допускают возможность наличия «тяги» к скуке; очевидно, что при таком типе мышления вполне естественно предполагать здесь некое «влечение»!

Любопытны с точки зрения потребности в стимуляции и наблюдения одного из ведущих исследователей жизни приматов в дикой природе Адриана Кортландта. Он отмечает различия в поведении шимпанзе в зоопарке и шимпанзе в их естественной среде обитания. О первых он говорит, что они «с годами обычно выглядят все более скучными и пустыми», в то время как «старшие дикие шимпанзе кажутся более живыми, более заинтересованными и более человечными» (Kortlandt 1962). Это особенное качество старых шимпанзе в дикой природе описано Кортландтом довольно ярко: «Шимпанзе проявляли терпимость к молодым, но подчинялись старым. Насколько могу судить, самому старшему среди исследуемой популяции было за 40 – это куда больше, чем старейшему шимпанзе в зоопарке на моей памяти. Седая спина горбилась, макушка побелела, щеки обвисли… Дедушка, как я его называл, очевидно страдал каким-то [физическим] недугом… По всей видимости, он добился власти благодаря своему опыту и знанию потенциальных угроз; чаще, чем кто-либо другой из самцов, он выступал в роли своего рода инспектора по безопасности и следил за тем, чтобы все было в порядке» (там же).

Вряд ли стоит вдаваться в подробности. Шимпанзе в зоопарке хорошо кормят, о них заботятся, но обезьяны фактически лишены какой-либо стимуляции; они обитают в замкнутой среде, не испытывая проблем и не имея интересов, а потому от недостатка стимуляции тупеют и умирают раньше срока. С другой стороны, у диких шимпанзе всегда хватает забот, которые стимулируют мыслительную деятельность, заставляют упражняться в наблюдательности и «мышлении», держаться настороженно; следовательно, вместо того чтобы глупеть, эти шимпанзе мудреют, а самый хваткий и мудрый становится вожаком группы. Аналогия с человеком очевидна. Обитатели домов престарелых, которых обычно опекают ничуть не хуже шимпанзе в зоопарке (бывает всякое, конечно), по большей части носят то же унылое выражение лица, которое Кортландт приписывает шимпанзе в зоопарке. Напротив, старик, который, будучи плотником, рыбаком, ученым, учителем, продолжает вести активную жизнь, нисколько не глупеет и не впадает в уныние; наоборот, от него исходит ощущение живости и продуктивности, пусть даже его физические силы иссякли, а память начала сдавать.

Совершенно иной взгляд на влияние жизни в зоопарке на животных обнаруживается в работах выдающегося наблюдателя за животными Хайни Хедигера, директора Базельского зоопарка. Он утверждает (Hediger 1952), что дикие животные одинаково приспосабливаются (angepasst) как к неволе, так и к свободе. По его словам, клетка часто становится «новым домом», который нужно защищать, и животное не скучает по свободе, ведь те, кого привезли в зоопарк в раннем возрасте или кто и вовсе родился в неволе, никогда не знали свободы. Сколько раз этот довод звучал в нашей человеческой истории, оправдывая порабощение людей!