Изучение феномена сновидений приводит к выводам, аналогичным тем, которые предоставляют эксперименты по сенсорной депривации. Отмечу, что мы воспринимаем сам факт сновидений (пусть многие люди забывают свои сны и мнят, что им ничего не снится) как вполне очевидный и потому предпочитаем не выяснять тот вопрос, который напрашивается сам собой: почему мы вообще видим сны?

Учитывая, что во сне деятельность организма сводится к минимуму, за исключением работы тех органов, которые необходимы для продолжения жизни, то мозг, казалось бы, тоже должен отдыхать, поскольку многие задачи, важные при бодрствовании, как бы откладываются, пока организм пребывает в состоянии покоя. Увы, факт остается фактом: наш мозг необычайно активен в любое время дня и ночи. Сегодня подтверждено многочисленными экспериментальными исследованиями, что сновидения занимают около 25 процентов общего времени сна, и это обстоятельство становится еще понятнее, если принять во внимание постоянную активность мозга не только при бодрствовании, но и во сне. (Животные, даже находящиеся на низших ступенях эволюции, тоже видят сны, и это доказывает, сколь важна данная мозговая деятельность; см. Tauber and Koffler 1966.) Поскольку во сне организм игнорирует любые внешние раздражители кроме, назовем их так, необычных, то кажется, что в процессе сновидения он создает собственные стимулы, аналогичные по своему воздействию «реальным» стимулам внешнего мира.

Но феномен сновидений не сводится к потребности мозга в стимуляции и возбуждении, он намного шире по своему охвату и значению. Во многих сновидениях присутствует художественное творчество, им свойственна глубина проницательности, совершенно чуждая сновидцам в бодрствующем состоянии. Даже те сновидения, которые как будто целиком мотивируются галлюцинаторным удовлетворением инстинктивного желания (Фрейд считал, что все сны представляют собой такое удовлетворение либидиозных желаний), нередко отмечены творческим мастерством, недоступным сновидцу в состоянии бодрствования. Часто случается так, что во сне мы оцениваем человека или ситуацию яснее, чем наяву. Примером такого «пророческого» сновидения может послужить сон человека А. о человеке Б., встреченном вечером. После встречи А. подумал, что Б. – отличный парень, так что надо провернуть ту деловую операцию, которую они наметили. Однако ночью ему снится следующий сон:

«Я иду с Б., и мы подходим к реке. Б, который очень хорошо плавает, говорит, что до ближайшего моста слишком далеко; мол, мы легко переберемся вплавь. Я принимаю его предложение, но вскоре понимаю, что течение в реке сильное, и плыть очень трудно. Б. плывет впереди; я кричу ему вслед, что хочу вернуться, а он отвечает насмешкой и плывет дальше. Я прилагаю неимоверные усилия и в конце концов оказываюсь на другом берегу, едва живой. Б. берет мой бумажник с важными документами и большим количеством денег и говорит: “Пойду куплю вам лекарство”. После чего уходит и не возвращается».

Когда А. просыпается, то ему не по себе. Он пытается восстановить в памяти вчерашний разговор и вспоминает, что заметил на лице Б. своеобразное – насмешливое и враждебное – выражение. Затем ему на ум приходят мелкие инциденты из прошлого, которые тоже подсказывают, что Б нельзя доверять. Мы видим, что во сне А. обладает лучшим пониманием, нежели наяву. Его мыслительные процессы во сне более активны и глубоки, чем при бодрствовании, хотя и не подвергаются внешнему раздражению.

Творческая способность во сне способна и на большее. Многие сновидения подобны мифам и сказкам; мне довелось выслушать много снов, которые, будь они опубликованы в таком виде, вполне заслуживают сравнения с историями Кафки. В этих снах налицо способность к художественному творчеству, чуждая сновидцу наяву. Сюжет сновидения – не фантазия, как в дневных грезах; это художественное отображение реальности, с которой имеет дело сновидец. Последний не только прозревает истину, скрытую за сознательными клише, но и может выбирать символы, тончайшим образом выражающие общую картину, а еще способен сплести художественное целое из разнообразия этих символов.

Давайте рассмотрим некоторые примеры. Вот краткий сон шестнадцатилетнего юноши, у которого острый конфликт со своим отцом, армейским офицером. Сын подчиняется отцу отчасти потому, что его боится, а отчасти потому, что восхищается его силой. Однажды ночью, после очередного скандала, ему снится следующий сон: он ведет солдат на штурм средневекового замка. Солдаты проламывают стены, убивают защитников замка и оказываются в центральном дворе. Все враги мертвы, и тут юноша понимает, что замковые стены сделаны из картона, а сам замок похож на картонную игрушку, которой он забавлялся в детстве.

Очевидно, что сон выражает его мятежные чувства и желание свергнуть отца и оказаться на отцовском месте. Но творческий элемент сновидения превращает средневековый замок в символ отцовской власти, а дальше выясняется, что этот замок – игрушка из картона, что на самом деле власти нет и в помине. Через символ «картонного замка» сновидец выражает свое отношение к фигуре отца: он – романтик, живущий прошлым, ничуть не такой грозный, каким кажется, а слабый, ранимый, уязвимый. Символ предельно точно передает качества личности отца; это плод художественного творчества.

Согласно фрейдовскому толкованию, всякое сновидение выражает желание убить отца и посмеяться над ним (тогда завоевание замка можно истолковать как инцест с матерью). Это вовсе не обязательное условие. Важно то, описывает ли сон истинный характер отца юноши более точно, чем восприятие наяву. Да и во фрейдовском толковании, к слову, представление символа остается творческим актом.

В других сновидениях творческая сила сновидца выражается не в литературном сюжете, а в художественных образах; так, мужчина 40 лет, страдающий от одиночества и разочарованный в жизни, видит во сне, что перед ним лежит улица большого города; занимается рассвет; на улице никого нет, кроме случайных пьяниц, бредущих домой; начинает моросить дождь.

Эта сцена не излагается словесно, она передается зрительно. Перед нами точное выражение настроения сновидца от жизни наяву. Однако, когда его спрашивают, как он себя чувствует, когда бодрствует, он обычно отвечает куда менее содержательно; но в этой сновидческой картине все элементы запечатлены таким образом, что всякий, кому перескажут сон, наверняка испытает те же чувства одиночества, обособленности, безысходности и отчаяния.

Некоторые сны оказываются вариациями сюжета «Гамлета». Возьмем этот сюжет в том виде, как он изложен у Шекспира, и вообразим, что Гамлет обратился к психоаналитику. Как бы он сам описал свое состояние? Возможно, так: «Иногда мне становится не по себе вдвоем с матерью; я знаю, что она любит меня, но я не доверяю ей целиком; мой отчим мне не слишком нравится, хотя придраться вроде бы не к чему, он меня балует и дарит много подарков». Больному вполне может присниться сюжет «Гамлета»: мать вместе с любовником, за которого она позже выходит замуж, убивает его отца.

Верно ли считать сон гласом истины? Бывает по-разному; порой сон оказывается выражением ревности или бунтарства, но нередко он действительно обнажает истину – в символической или поэтической форме. Не имеет значения, вправду ли мать убила отца сновидца; это событие может оказаться всего-навсего поэтической формой, в которой выражается потаенная реальность. Эта последняя состоит в том, что мать сновидца ненавидела его отца, что она вероломна, бессовестна, нечестна, а лукавый отчим норовит его подкупить, пряча за подарками свою жестокость. В шекспировской драме истинность «сна» проясняется благодаря явлению призрака отца; в жизни она раскрывается через осознание множества подробностей, подтверждающих сновидение, через выявление, быть может, не таких уж тайных, но все равно скрытых поведенческих особенностей.

Сновидение в своем творческом раскрытии потаенной реальности принципиально отличается от дневной грезы, которая представляет собой фантазию, направляемую желаниями или страхами человека. Дневная греза ничего не раскрывает, она лишь выражает желания. Она отличается от сновидения, как дешевый роман отличается от настоящего романа, как развлечение, идеологическое «искусство» отличается от подлинного искусства. Всякое искусство, как и наука, но иными средствами, раскрывает истину. Реакционный художник – революционер, идеологический «художник» (вроде тех, кто следует принципу «социалистического реализма») реакционен. Гомер, сочинив «Илиаду», сделал для мира на земле больше, чем те, кто занимается «искусством» во имя пропаганды мира.

Порой та же творческая сила проявляется у психотиков. Больному, который провел несколько месяцев в больнице с острым приступом шизофрении, предложили глину для лепки. Он сделал несколько скульптур – и сразу же их уничтожил. Талантливый художник, которому успели эти скульптуры показать, заявил, что они обладают высокой художественной ценностью. Когда пациент выздоровел и пришел в себя, его снова попросили заняться лепкой. Он согласился, но все свелось к банальным поделкам. В ответ на вопрос, помнит ли он те фигурки, которые лепил во время болезни, пациент признался, что ничего не помнит.

Одна очень умная женщина при обострении шизофрении написала мне много писем. Эти письма, порой причудливые, были настолько блестящими, проницательными и остроумными, что их хотелось опубликовать, не внося ни единого изменения. После выздоровления ее письма оставались умными, как и до болезни, но им явно недоставало той необычайной художественности, которой отмечены послания при обострении болезни.

Конечно, заманчиво погрузиться в рассуждения об условиях возникновения активно-продуктивных способностей во сне или в психотическом состоянии. В «Забытом языке» (1951а) и в книге «Дзен-буддизм и психоанализ» (1960а) я выдвинул следующую гипотезу: при бодрствовании организм выполняет функцию выживания – функцию производства товаров, необходимых для выживания, и функцию защиты от опасностей. То есть при бодрствовании человеку приходится трудиться. Это означает, что в первую очередь он должен воспринимать все вокруг так, как это необходимо воспринимать, если хочешь всем воспользоваться. Более того, нужно воспринимать так, как воспринимают все остальные, поскольку труд подразумевает сотрудничество. Во сне же человек отдыхает; он освобождается от обязанности трудиться и защищаться. Еще это означает, что он свободен от необходимости воспринимать мир таким, каким его приходится воспринимать для труда и обороны; он свободен от влияния здравого смысла и банальной чепухи, столь значимых при бодрствовании. Он волен воспринимать мир в реальности последнего, без искажений со стороны социальных условностей и коллективных целей. Он может видеть мир на самом деле, а не так, как должен видеть, если хочет принадлежать к какой-либо группе.

Кажется, что во сне (и при некоторых психотических состояниях, когда приспособленность к миру радикально нарушается), а также под воздействием ряда наркотиков, мы освобождаемся от социальной цензуры и тем самым получаем свободу творить. Художника можно определить как человека, который способен творить наяву, здравомыслящим и трезвым. Чем острее противоречие между социальными условностями и идеологией, с одной стороны, и реальностью, с другой стороны, тем менее тайным, судя по всему, должно быть истинное прозрение. В полностью гуманизированном обществе, где не требуется искажать сознание, можно допустить, что и рядовой человек способен стать художником, когда бодрствует. (Несомненная заслуга Отто Ранка[39] состоит в том, что он показал связь между невротическими поступками и художественным выражением, а также немало способствовал нашему пониманию творчества.)