Вообще известно два основных представления о душевном здоровье. Одно можно охарактеризовать как общественное, а второе я бы назвал человекоориентированным – или, если употребить другое, более привычное и традиционное определение, гуманистическим представлением о душевном здоровье.

Общественное представление о душевном здоровье подразумевает, что человек здоров, если он может выполнять функции, предусмотренные обществом, если может функционировать в соответствии с потребностями любого данного общества. Позвольте привести конкретный пример. Предположим, имеется первобытное племя, живущее за счет нападений на другие племена, за счет убийств и грабежей; допустим, кому-то одному из племени все это не нравится, ему претит мысль об убийствах и грабежах. Он, скорее всего, не будет осознавать своих чувств, поскольку в этом обществе попросту немыслимо не любить то, что по нраву всем. (Честно говоря, в любом обществе немыслимо не любить то, что нравится большинству его членов.)

Итак, однажды утром племя вновь выходит на тропу войны, и наш одиночка, по-прежнему не подозревающий, что ему не нравится убивать людей, внезапно испытывает приступ тошноты. По всей видимости, у дикарей еще не принято обращаться к психиатрам, и его тошноту не воспримут как психогенетическое заболевание или симптом, но наверняка решат – это сделает знахарь или кто-то еще, – что с этим человеком что-то не так. Все остальные радостно бросаются на врага, а его одолевает тошнота, мешая участвовать в набеге. Такой человек в таком обществе будет признан больным, зато в племени мирных земледельцев он окажется вполне здоровым. Тот же, кто любит убивать, станет выглядеть больным в глазах земледельцев.

Гуманистическое представление о душевном здоровье отличается принципиально. Согласно этому представлению, душевное здоровье определяется не правильным функционированием индивидуума в конкретном обществе, а врожденными признаками человека. О том, что это значит, я подробнее расскажу позже. Не будь конфликта между целями общества и целями всестороннего развития человеческой личности, эти два представления о душевном здоровье были бы тождественны друг другу, и не имелось бы смысла их разделять. Но вся наша история до сего дня неизменно отражает конфликт между интересами индивидуального развития и интересами любого общества, а потому два представления о душевном здоровье нисколько не совпадают. Вообще сторонники общественного представления о душевном здоровье так и норовят убедить всех вокруг, будто эта концепция включает в себя и человекоориентированное представление о душевном здоровье. Иными словами, они постоянно твердят, что если что-то хорошо для конкретного общества, значит, оно хорошо и для всякого человека. Большинство людей в это верит.

Если же принимать в расчет душевное здоровье в его индивидуализированной форме внутри общества, то обычно предпочитают выражаться более обтекаемо. Не говорят прямо, что здоровый человек – тот, кто выполняет общественно полезную функцию (хотя случается слышать и такое), но говорят, например, что душевное здоровье выражается формулой, где переменные – способности человека трудиться и получать удовольствие. Звучит вполне безобидно, ведь кто станет отрицать, что работа и удовольствие полезны для всех? Или могут сказать, что душевное здоровье заключается в способности производить и воспроизводить свой род. В последнем случае удовольствие будет выражаться главным образом через сексуальные потребности мужчин и женщин. В этой формулировке легко упустить из вида вопрос о сущности труда. Мы говорим об интересной работе, скучной, полезной? А какое удовольствие обсуждается? Когда человек как бы забывает себя, как при алкоголизме? Или удовольствие, столь распространенное сегодня в нашем современном западном обществе, – удовольствие от созерцания катастроф? Или удовольствие от жестокости? Или удовольствие от радости, от интереса к жизни, от приятного труда, от чего-то такого, что делает жизнь захватывающей?

Короче, упомянутая формула труда и удовольствия не имеет ни малейшего смысла. Она бессмысленна, если не уточнить заранее, какой труд имеется в виду и какая разновидность удовольствия. Поэтому, как случается с большинством обобщающих понятий, она служит лишь для того, чтобы замаскировать следующий факт: рассуждая о труде и удовольствии человека, на самом деле мы говорим об интересе общества к тому, чтобы каждый человек функционировал определенным образом. Схожую мысль еще выражают утверждением, что душевное здоровье означает приспособление личности к обществу. Здесь мы снова сталкиваемся с той же проблемой, которую проще всего разъяснить, задав простой вопрос, – вменяем ли тот, кто приспосабливается к безумному обществу?

Также наличествует представление о душевном здоровье, которое часто применяется в психиатрии и не может считаться аналогом общественного представления (даже если их частенько – и неявно – путают). Согласно этому представлению, душевное здоровье заключается в отсутствии психических заболеваний. То есть когда не выявлено ни неврозов, ни психозов, ни их симптомов – или, если судить с точки зрения общества, не отмечено ни пьянства, ни убийств, ни безнадежного отчаяния (или отмечено совсем мало), – то можем говорить об относительно здоровом индивидууме и относительно здоровом обществе. Это представление в значительной степени распространено в медицине как таковой. Получается, что понятие здоровья во многом сводится к отсутствию болезней, и лишь сравнительно недавно – напоминаю тем из вас, кто знаком с американской литературой, о книге доктора Данна из Вашингтона[18] и других сочинениях – мы наконец-то озаботились представлением о душевном здоровье (и здоровье в целом) в позитивном ключе, не через констатацию отсутствия заболеваний, а через установление признаков благополучия.