Язык – еще одна форма, которую принимает процесс абстрагирования. У языка имеются цель и функция, которые состоят в том, чтобы передавать сведения и общаться, и поэтому, естественно, язык должен уметь абстрагировать. Если я говорю вот об этих часах и называю их часами, то имею в виду не конкретные часы, а часы вообще. Пускай эти часы не уникальны, они принадлежат к числу многих тысяч часов, выпущенных одной и той же фирмой, но на другие часы мое определение не распространяется. Когда я говорю, что это часы, то сообщаю, что это нечто такое, что имеет нечто общее со всеми другими часами, и мы понимаем друг друга, прибегая к абстракции, к часам вообще, а не к конкретным часам у меня на руке. Здесь и проявляется умение языка абстрагировать: он отчуждает конкретность уникальных явлений, позволяя мне выражать всего одним словом множество однородных объектов, при условии, что абстракция возможна.

Но абстракции таят в себе и опасность, они чреваты тем, что, употребляя общее слово, я устраняю конкретность и уже не переживаю того, о чем говорю. Я переживаю лишь слово. «Роза есть роза есть роза…» Данная фраза – своего рода протест против абстрагирования, ведь тут роза становится вполне конкретным объектом. Спросите себя, что произойдет, если сказать: «Роза»? Вы увидите розу? Ощутите ее запах? Воспримете как что-то конкретное? Или, произнося слово «роза», мы думаем о пяти долларах за дюжину роз? Или смутно воображаем изящный цветок, который можно подарить в подходящий момент? Насколько конкретно мы переживаем то, что обозначается словом? Или сам язык побуждает прибегать к абстрагированию?

Наверняка владелец цветочной лавки, подводя вечером баланс и записав, что продал пятьдесят роз, пришел бы в восторг при мысли об этих розах и, быть может, сбился бы со счета. Сидел бы за столом, воображал бы аромат, видел бы эти розы мысленным взором. Он вышел бы из лавки счастливым, забыв о балансе, и в результате угробил бы свой бизнес. Не нужно принимать мои слова за шутку. Процесс абстрагирования является очень важной частью нашего существования, нашего современного бытия, которое во многом опирается на рациональную систему учета, на ведение баланса и на количественные оценки. Наше общество не смогло бы сложиться без этих сложных методов, с помощью которых мы способны количественно оценивать свой бизнес. Мы ведь можем количественно оценить затраты на рабочую силу, расходы на развлечения и даже объем средств, потраченных на то, что называется человеческими отношениями. Все это поддается количественному измерению, и, конечно, я далек от того, чтобы критиковать такой подход в целом, ибо он составляет неотъемлемую часть нашего современного способа производства; наш великий бизнес и производительная организация не развились бы, а вся наша экономическая система попросту бы рухнула, не будь у нас средств и понимания количественной оценки бизнес-процессов.

Вопрос, однако, в том, каково влияние этого способа производства, этого образчика экономического поведения на наши личности. Не вышло ли оно далеко за пределы бизнеса, не проникло ли глубоко в нашу жизнь? Владелец цветочной лавки думает о цветке стоимостью пятьдесят центов, когда подводит баланс, ему неинтересна конкретная роза. Завтра он возьмется торговать сыром, атомной энергией или обувью. Все это почти лишено конкретного значения, все воспринимается как товар абстрактной ценности.

Указанное отношение становится еще важнее, если принять во внимание словесные характеристики не вещей, а внутренних переживаний – например, любви. Что имеется в виду? На свете не найти ничего такого, что не являлось и не называлось бы любовью. Жестокость, зависимость, доминирование, подлинная любовь, страх и приверженность условностям – почти все именуется любовью. Слово «любовь» может выражать что угодно, от легкой симпатии или простого вежливого интереса до тех чувств, о которых слагали стихи великие поэты. Но слово-то одно и то же!

На днях я слушал, как психиатр говорил о пациенте – мол, у того важная работа; не утерпев, я спросил, что он подразумевает, и психиатр ответил: «Он занимает довольно высокое место в бизнес-иерархии». Что тут важного? Если вы хотите сказать, что пациенту хорошо платят за престижную работу, то так и говорите. При чем тут важность? Психиатр со мной не согласился и продолжил объяснять, а я пытался понять, почему он употребил именно это слово. Насколько могу судить, все сводилось, как ни крути, к высокой зарплате и престижу. С тем же успехом я сам мог бы сказать, что профессор Эйнштейн занимался важными делами; думаю, это было бы преуменьшение, хотя я обозначил нечто конкретное.

Таков наш язык в целом. «Меня защекотали до смерти». Что это? О чем это? Выражение ввергает в растерянность, слушатель ничего не чувствует, ибо говорящий не способен ничего выразить. Как ни странно, в подобного рода выражениях нередко упоминается смерть. Мне очень хочется сделать то-то или то-то, выразить в словах сильное волнение по поводу чего-то, и мы, боюсь, употребляем слово «смерть» отнюдь не случайно; так мы показываем, что все нами сказанное возникает из глубокой пустоты внутри, из-за отсутствия чувств, из-за той депрессии, о которой я говорил, обсуждая понятие счастья.

Сегодня мы используем язык не только для общения, но в значительной степени и потому, что слова почти превратились, вслед за деньгами, в абстракции реального опыта, взаимозаменяемые в человеческом общении, но не воспринимаемые как выражение конкретного опыта. Спрашиваешь человека, который глубоко несчастен, как он себя чувствует, и тот отвечает: «Со мной все в порядке». Можно допустить, что им движет уязвленная гордость, но, думаю, он просто не ждет от ближнего искреннего интереса; любые слова – не в счет. Мы произносим слова, чтобы заполнить пробелы, заполнить вакуум в себе и в общении с другим человеком. Прислушайтесь к тону голоса, в котором ведется человеческое общение. Он совершено отстранен, не правда ли? Мы словно приходим на рынок, желая купить что-нибудь. Вот два доллара, дайте мне вон то.

Люди обмениваются словами, не разделяя реальность, о которой они говорят. Они обмениваются словами в некотором замешательстве, чтобы скрыть пустоту в общении, и не чувствуют возбуждения. После разговора не остается ощущения, будто ты чем-то поделился. Зато возникает ощущение пустоты, как бывает всякий раз, когда два часа смотришь дурацкий фильм и со стыдом коришь себя за то, что потратил время на такую ерунду.