До сих пор я излагал свои соображения и опасения по поводу того, что мне самому представляется одной из главнейших особенностей положения человека в современном обществе: мы, люди, оторвались от всякой реальности, кроме одной, а именно от рукотворной реальности бизнеса, от организации вещей, которой можем манипулировать. Мы взаимодействуем с артефактами, взаимодействуем с социальной рутиной, озабочены производством все большего количества вещей, но почти забыли о подлинных реалиях человеческого существования. Мы не соприкасаемся с нашими чувствами – я имею в виду наши настоящие чувства, наши радости и горести, наши страхи и сомнения, все то, что в самом деле происходит в человеке. Мы отчуждены от ближних и от природы, взаимодействуем лишь с небольшим фрагментом мира, нами же созданного, и, чего скрывать, попросту боимся прикоснуться к чему-то более глубокому.

Если тут вообще требуются какие-либо доказательства, давайте рассмотрим, к примеру, наше отношение к смерти – как мы прячем смерть от себя, будучи не в состоянии принять даже поверхностное ее осознание. Вдобавок, прячась от смерти, мы склонны прятать и рождение. У меня сложилось впечатление, что многие молодые женщины сегодня думают, будто современные методы деторождения позволяют получать какое-то лекарство, обезболивающее и снотворное, едва процесс становится хотя бы чуточку дискомфортным. А когда роженица приходит в себя, ей предъявляют младенца в пеленке, уже вымытого, на руках у улыбчивой медсестры. Мы перестали считать деторождение естественным процессом, не слишком-то элементарным, отличным от способа промышленного производства, от изготовления машиной других машин.

Да и любой другой непосредственный опыт мы тоже от себя прячем. Я уверен, например, что последние фильмы Чаплина оказались настолько непопулярными по простой причине: людям не понравилось, что их в этих фильмах фактически вывели, как говорится, на чистую воду. Фильм «Великий диктатор» (1938–1940) заканчивается одной из наиболее трогательных речей, которые я когда-либо слышал. Но большинство зрителей, даже если им понравилась картина в целом, заявляет: «Нет, это нехорошо, это нехудожественно». Думаю, на самом деле пресловутая художественность – только маска, на самом деле фильм сорвал чересчур много покровов. То же верно и для картины «Мсье Верду» (1944–1946), и для «Огней рампы» (1952); на мой взгляд, все эти фильмы чрезмерно откровенны для наших зрителей, и критики со мною согласны. Недавно я прочитал, что «Американский легион»[12] угрожает бойкотировать прокат «Огней рампы», а владельцы кинотеатров уже начали отменять заказы. Полагаю, «Американский легион» способен устраивать нечто подобное потому, что в обществе наблюдается избыток страха, что людям претит познавать себя настоящих, осознавать свои истинные чувства и реальность человеческого существования. В итоге картина, которая, возможно, является одним из величайших достижений современной американской культуры, может подвергнуться бойкоту по призыву некой группы интересов потому, что она якобы недостаточно содержательна и недостаточно привлекательна для подавляющего большинства населения.

Мы отстраняемся от жизни вместо того, чтобы погружаться в нее, соприкасаться с любовью, ненавистью, страхом, сомнением – словом, со всеми основными переживаниями человека. Мы тяготеем к абстрагированию, то есть отчуждены от жизни. Мы живем в вакууме и заполняем этот вакуум словами, абстрактными выражениями ценностей и рутиной, которая избавляет нас от смущения и стыда.

Зато мы, конечно же, сентиментальны. Что такое сентиментальность? Найдется, думаю, сразу несколько ответов на этот вопрос, но я здесь и сейчас хочу обратить ваше внимание всего на один из них, состоящий в определенной связи с темой моего выступления. Сентиментальность вполне можно описать как чувствование в состоянии полной отстраненности. Если человек не безумен, у него непременно будут какие-то чувства, но если он вдобавок отчужден, настолько отстранился от мира и всего остального, что пребывает в пустоте, – тогда возникает крайне своеобразная ситуация. У него сохраняются чувства, но они направлены не на что-либо конкретное, не на реальность. Сентиментальность означает переполненность чувствами, которые куда-либо изливаются. Мы употребляем такие громкие слова, как «честность», «патриотизм» или, допустим, «революция», мы пересыпаем свою речь словами, которые обозначают абстрактные понятия, лишенные конкретного значения; это, если угодно, слова-стимуляторы, они заставляют нас воодушевляться и рыдать, зовут к свершениям и так далее, оставаясь при этом пустыми оболочками, никак не связанными с нашими подлинными чувствами.

Зритель плачет в кино, когда героиня фильма упускает шанс заработать сто тысяч долларов, но в реальной жизни, оказавшись по воле случая очевидцем страшной трагедии, он вовсе не проливает слез, он ровным счетом ничего не ощущает, потому что на самом деле непричастен к происходящему. Беда в том, что нас это ничуть не беспокоит. Мы живем в этом вакууме абстракции, в отчуждении от реальности чувств. А глубинные чувства все же требуют какого-то выхода, вот и приходится прибегать к громким словам, к стимулам, создавать ситуации для проявления сентиментальности; я плачу не потому, что случившееся меня по-настоящему тронуло, а потому, что в моем отчуждении, в моем вакууме чувство, скрытое глубоко во мне, ищет способа проявиться. Я плачу, когда представляется повод, сколь угодно мимолетный. В этом, думаю, и состоит суть сентиментальности, столь частой в современной культуре.

Сентиментальные люди со стороны выглядят довольно отстраненными, ни к чему конкретному не привязанными, но порою у них случаются упомянутые выплески чувств. Это можно наблюдать в кино, на футбольных матчах и на прочих событиях, когда вдруг на лицах зрителей отражаются сильные эмоции – сильное волнение, или будто бы радость, или будто бы грусть, но при этом нетрудно заметить, что одновременно эти же лица остаются бессодержательными, пустыми. Несомненно различие между тем, кто испытывает радость, будучи вовлечен во что-либо, и тем, кто подвержен сентиментальной радости в ситуации, где полагается радоваться, хотя сам человек по-прежнему отстранен от происходящего и ничего не чувствует.