Эпоха текучей современности соткана из гипертехнологической среды и рыночного общества конкурирующих друг с другом агентов разной степени влияния и способности к риску. В предыдущих главах, рассуждая о техническом, я выделил его принципиальную амбивалентность, которую нельзя свести исключительно к оценочным суждениям в духе оппозиции технооптимизма или технопессимизма. Не имеет значения, будем ли мы руководствоваться левой теорией и сетовать об альянсе технонауки и капитала или займем позицию воодушевленных фанатов искусственного интеллекта, мы живем в перенасыщенном различными техническими объектами мире с таким проектированием потребительского опыта, что всякий держатель смартфона одновременно и субъект, и еще в большей степени объект интервенций, стремящихся конвертировать его внимание в желаемое для того или иного продавца действие.

Янис Варуфакис, рассуждая о технофеодализме как об эпохе, усиливающей негативные тренды общества контроля и надзорного капитализма предыдущих десятилетий, подчеркивает смещение к формам цифрового крепостничества[394], осмысление которых близко к интуиции Бернара Стиглера об упраздненном индивиде. Осмысление рациональности, которая производит субъективность потребителя возможностей, сочетающего mind worker и антикризисного управляющего, невозможно без привязки к той структуре повседневности, где экранное время держателя смартфона увеличивается, а длительность пребывания в аналоговом мире все больше похожа на редкие фрагменты неподключенности к Сети, скорее вынужденные, чем добровольные.

Возможно, читатель заподозрит меня в ностальгии и сочтет человеком, впечатленным поведением героя фильма «Идеальные дни». Однако нет. Суть не в этом. Феноменологическая реконструкция взаимодействия субъекта заботы с новыми технологиями нуждается в предварительном обобщении ситуации, где человек в стадии предельного самоотчуждения (того самого упраздненного индивида) застыл перед экраном смартфона и очарован волшебством спектакля. В этой очарованности от него ускользает собственное пребывание в мире, так как «где сокровище ваше, там и сердце ваше»[395].

Техническое представлено как совокупность технических объектов и технологий управления ими, а также «техник самости», которые могут быть использованы в контексте управления собой тем или иным образом. Когда пожилая тапальщица хомяка компульсивно нажимает на экран своего цифрового устройства, то мы можем сказать, что она одновременно находится и в состоянии агента (пусть и на уровне человека-сенсора), и в состоянии проектируемого объекта, опыт которого курируется ушлыми нейромаркетологами и технической средой игры-кликера. В свою очередь, субъект достижений на более высоком функциональном уровне принимает целый ряд решений, в которых техническая организация опыта соткана из множества принятых решений относительно того, как именно он собирается управлять собственной жизнью, двигаясь к поставленным целям. Техники самости взаимодействуют со множеством технических устройств, например той же машиной, на которой можно быстро домчаться на деловую встречу, или самолетом, который позволит стать релокантом и работать в Кремниевой долине. Не будем забывать и про гаджеты, где располагаются все чаты, переписки, зумы и прочие сервисы наподобие таск-менеджеров, вплетенные в рутину рабочего времени. Занятия в фитнес-зале чередуются с многочасовым сидением у ноутбука, широкий репертуар использования которого затрагивает как офлайн, так и дистанционную работу с использованием интернета.

Все это многообразие технических процессов существенно отличается от того опыта, который мог быть у людей в более ранние эпохи. Мишель Фуко исследовал техники себя времен поздней Античности, скрупулезно и дотошно осмысляя, как римские аристократы-стоики практиковали письменную рефлексию, переписывались с друзьями, использовали техники медитации и самоконтроля для рациональной организации своей повседневной жизни. Но смог ли бы Сенека удержаться от скроллинга ленты и не ограничиться короткими сообщениями в духе цитат в социальных сетях вместо вдумчивой переписки с Луцилием, и хватило бы у Марка Аврелия силы воли и разумности, чтобы продолжать вести свой дневник философской мудрости для потомков вместо того, чтобы залипнуть в новый сезон сериала «Одни из нас»? Вопросы риторические, и мы не узнаем на них ответа, однако можно попытаться перенести финальную рефлексию в заботу о себе в цифровую эпоху.

Рассматривая в предыдущих главах совокупность психополитических диспозитивов как определенную конфигурацию техник себя, я показал, как именно механизмы самопринуждения, насилия над собой и ценностная девальвация вытесняют субъекта из его же внутренней жизни, оставляя пустоту самоотчуждения упраздненного индивида. Важно еще раз подчеркнуть, что субъект достижений лишь в узком смысле может быть понят как оголтелый достигатор успешного успеха, вдохновившийся речами Аяза Шабутдинова и Гари Вайнерчука. В широком смысле умение превращать работу в перфоманс, быть ультрагибким, повышать продуктивность и креативно решать возникающие проблемы в процессе жизни, понятой как экономическое предприятие в духе личного саморазвития и проявленности, – все это императивно утверждает набор предписаний и внутренних ориентиров для реализации себя в дивном новом мире. Хочет человек так жить или предпочел бы отсидеться где-то в душном офисе с минимальной нагрузкой и стабильной зарплатой – гипотетически да, но, скорее всего, это не избавит от гложущей самостигматизации в духе «а ведь ты можешь больше, и только твое нежелание лишает тебя возможности стать кем-то большим». И даже если этого так или иначе удается избежать, но сохраняется ощущение, что жизнь проходит мимо тебя и ты остаешься на обочине, пока другие прекрасные счастливые люди из интернета делятся фотографиями из очередной поездки на райский остров или отмечают покупку дорогого автомобиля, проезжая на нем мимо элитного ЖК, где совсем недавно купили квартиру.

Рыночное общество достижений проектирует прекария-должника не только в экономическом смысле слова, но в глубоком экзистенциальном статусе самоотчуждения, где утрачено ощущение осмысленности и управляемости собственной жизнью. На уровне производства присутствия это означает внутреннюю колонизацию эстетики существования и подчинения повседневной жизни нормам и практикам, основанным на усилении симпатического тонуса, характерного для существования в хроническом стрессе. Прекарная неустойчивость выгорающего субъекта достижений соткана из техник и практик себя, в которых разворачивается исключение субъекта желаний, способного проявить дружеское отношение к себе и просто прийти в себя, чтобы начать заботиться о себе. Этот эстетический переход предполагает перестройку не только восприятия и само-чувствия, но реорганизацию повседневного опыта, в который вплетены различные технические объекты и способы технического взаимодействия человека с окружающей средой.

Стремление ряда исследователей в сфере социологии науки и техники представлять реконфигурацию отношений машины и человека в современных условиях лишь как процесс усложнения, связанный с повышением агентности технических устройств (вроде нейросетей)[396], упускает нечто важное при осмыслении повседневных практик человека в контексте заботы о себе. Череда технических изменений на протяжении долгой культурной истории человечества в техническом аспекте – не просто процесс усложнения техники и неизбежных перемен в образе жизни людей. Ездить на телеге с лошадью или на электромобиле с автопилотом, писать от руки письма, ожидая их доставки длительное время, или печатать и получать мгновенные сообщения от человека, находящегося на расстоянии тысячи километров, – это совершенно разные практики. Проектирование потребительского опыта проникает в логику психополитического управления при производстве субъекта достижений. Здесь совокупность техник себя уже не представляет собой лишь усложнение, но радикально подчиняет себе сам процесс производства субъективности, радикально упраздняющий возможность заботы о себе и производство присутствия. Залипший в тапанье хомяка или на скроллинге ленты субъект – это не про то, что отношения с технологиями стали более сложными. Напротив, это про примитивизацию и упразднение индивида, где не он использует технологии, а технологии формируют его опыт человека-сенсора, представляющего свое восприятие лишь как интерфейс, отражающий многочисленные интервенции цифровых агентов, нейросетей, инфлюенс-маркетологов и прочих рекламщиков для потребителя возможностей.

Использование техник себя, о которых писал и которые исследовал Мишель Фуко, предполагали практику заботы о себе, где осознанный рациональный субъект проживает повседневную жизнь и руководствуется мотивами, позволяющими находиться в процессе самопреобразования в той или иной эстетике жизни. Человек в цифровую эпоху находится в редко прерываемом когнитивном труде не только тогда, когда пишет код, обучается, но и когда общается с нейроагентами, смотрит рекламу чего-то ненужного и листает ленту в социальных сетях. Эта непрерывность организует гибридный опыт из смеси цифрового и аналогового поведения, вытесняющего те способы времяпрепровождения, в которых человек просто пребывал в мире безо всякой цели и смысла, подобно описанной Миланом Кундерой праздной неспешности. Напротив, прекарно занятый квантифицированный когнитариат оказывается втянутым в сложную сеть взаимодействий с агрегаторами, которые заставляют людей находиться в гипертонусе ради новых показателей KPI:

Прекарность – это самая чистая форма отчуждения, когда работник теряет личную связь с выполняемым им трудом. Он обездолен и не привязан к месту работы, из него извлекается вся ценность во всех аспектах жизни. Поскольку работники, трудящиеся в условиях неустойчивой занятости, постоянно гоняются за следующим «гигом», пространственная и временная последовательность в жизни практически недостижима[397].

Специфическая смесь фрагментарности и непрерывности цифровизации повседневной жизни оборачивается прекарностью не только для работников, задействованных в секторе гиг-экономики. Она распространяется на повседневную практику самых разных людей, чья усталость от неопределенности и растущая тревожность вызваны мультимодальностью и избыточностью присутствия технических интервенций в буднях современного человека. Прекарная неустойчивость опыта напрямую связана со спецификой цифровой среды и с техниками проектирования потребительского опыта. Потребитель возможностей выигрывает у субъекта заботы о себе, пытающегося заняться собой в условиях, где столько всего происходит и нужно успеть слишком многое – правда, по никому не известной причине. Непрерывность взаимодействия с цифровой средой радикально меняет конфигурацию отношений человека и техники, выводя человека из статуса пользователя в статус проектируемого потребителя, где даже техники себя, из которых соткан неолиберальный селф-менеджмент, в сухом остатке представляют собой побуждение к совершению актов потребления.

Погружаясь в гиперкультурное интернет-пространство, вы теряете контекст из-за перекрестного обстрела многообразной стимуляции со стороны конкурирующих друг с другом агентов, потоков и фрагментов чужого опыта. Последовательная практика заботы о себе в рамках производства присутствия обусловлена личным пребыванием в пространстве и ходом дел, где субъект предпринимает те или иные действия или отказывается от них, чередуя активную работу и созерцательные паузы, проживание опыта и рефлексию над ним, диалоги с другими и уединенные практики, обладая нужными для этого пространством и временем. Тревожный и уставший от жизни прекарий-должник иронично оказывается в статусе потребителя возможностей или когнитивно перегруженного mind worker, что исключает опыт проживания внутренней жизни и вытесняет саму возможность достаточно хорошей жизни. Техники себя, в которых присутствие субъекта заботы о себе вплетено в контекст производства присутствия, проблематичны для субъекта, освоившего внутреннее самопринуждение, в том числе выражающееся в постоянном подталкивании к когнитивному труду ради новых достижений, будь то трудовые показатели или очередная прочитанная наспех книга.

Выход из порочного круга петли обратной связи, в которой нарастает негативная нейропластичность и умаляется возможность возвращения себе статуса субъекта заботы о себе, проживающего достаточно хорошую жизнь, тесно связана с преодолением инерции растворения в цифровой среде. Это не про цифровой минимализм и регулярные детоксы с отключением смартфона, а про реорганизацию повседневных практик, в которых возвращение статуса субъекта заботы о себе предполагает прерывание той магнетической привязанности взгляда к экрану смартфона, что размывает любую перспективу опыта длительного проживания и производства присутствия.

В эпоху текучей современности сама фактура повседневного опыта исключает достаточность выбора определенных индивидуализированных техник самопомощи вроде «стань неостоиком (или нейробуддистом)», «начни заниматься йогой по утрам» или «вернись к традициям предков и посещай христианские храмы по воскресеньям». Структура повседневного опыта, организующая само существование на границе цифровой и аналоговой реальностей, оказывается гораздо сложнее и многограннее и потому требует переосмысления классических техник себя, описанных Мишелем Фуко. Проблематичность начального движения в заботе о себе, связанная с выходом из гнетущей негативной нейропластичности застрявшего в непрерывности цифрового опыта индивида, подвигает субъекта к переоценке своей исходной позиции пребывания в мире и новой системе ориентиров в пространстве и времени, к иной форме жизни. Только так он сможет комбинировать использование аналоговых и цифровых технологий ради достаточно хорошей жизни, сумев отвоевать право на эту жизнь у той нейрональной гиперстимуляции, что парализует и гипнотизирует растерянного индивида. Это процесс внутренней деколонизации эстетического восприятия, где само производство субъективности обновляется через новые способы интеграции в жизнь тех или иных инструментов и технологий, сочетающих техники самости, требующие креативного отношения к тому, как именно возвращать и культивировать себя в качестве субъекта, проживающего жизнь на основе личных предпочтений и желаний, связей с близкими и стремлении жить достаточно хорошо.

Одержимость саморазвитием в современной версии неолиберального селф-менеджмента во многом позволяет интегрировать техники себя в духе стоицизма в повседневный опыт предпринимателей Кремниевой долины и амбассадоров культуры суеты. Квантифицированные пользователи многочисленных приложений для биохакинга и любители цифровой осознанности, следующие наставлениям майндфулнес-приложений, активно используют современные цифровые технологии в практике «персональной духовности», или нейроконтроля над состоянием своего организма. Однако речь идет о комплексном включении сервисной экономики в самые потаенные уголки человеческой души с ее исканиями в сфере духовности и ценностно-смыслового ориентира.

Улучшение своей внешности и диета не являются чем-то новым. Но сегодня самосовершенствование – это больше не только красота или здоровье тела: от нас также ожидают обновления нашего ума и души. И экономика отражает это[398].

Современная цифровая среда изобилует продающими нарративами и рекламой разнообразных практик самопомощи, от вещающих на TED буддийских монахов и ютуб-каналов многочисленных психологов, бодро ставящих диагнозы кинозвездам и героям сериалов, до подключившихся недавно нейросетей, готовых стать по желанию пользователя «понимающим(-ей) другом/подругой» и подсказать, как решить любую проблему, и даже набросать план идеальной жизни на ближайшие годы. Однако все это разноплановое и даже избыточное многообразие инструментария самопомощи не устраняет ни интерпретативного суверенитета, ни избавляет от повседневного проживания собственной жизни, в которой разворачивается либо существование субъекта заботы о себе, либо десубъективация упраздненного индивида, растворяемого в проектируемом опыте потребителя впечатлений и возможностей. Здесь вновь возникает проблема квантифицированного «Я», сотканного из количественных показателей и прочих параметров, и вновь и вновь вторгающегося психополитического управления, лишающего субъекта качественных характеристик и сложной внутренней жизни, проживание которой нуждается в прерывании и паузе механической реактивности, исключающей свободу управления вниманием в процессе взаимодействия с ускоренными потоками данных в цифровой среде.

Все мои клики, перемещения мыши, касания клавиатуры и загрузки записываются и обрабатываются вычислительными способами, и эти данные перемещаются по всему миру, анализируются, хранятся, продаются и используются. Искусственный интеллект участвует в этом процессе обработки данных: с помощью искусственного интеллекта в форме машинного обучения можно анализировать большие объемы данных о многих людях… Но что бы ни было сделано с данными, есть также обратная связь данных, направленных на меня, например с целью самосовершенствования. Я вижу, сколько я бегал и где, и я вижу данные своего тела. Я отслеживаю свои сеансы медитации и занятия йогой, лайки и комментарии к моим постам в социальных сетях, а также персонализированные советы для моего психического здоровья[399].

Это апеллирование данными и выстраивание рекомендаций по любым аспектам персонального существования образует амбивалентную зависимость человека и цифровых технологий, где совершение любого выбора и принятие любых решений оказывается вплетено в сложную комбинацию отслеживания и контроля, где человек занят заботой о своем здоровье и саморазвитием. При этом человек также оказывается объектом интервенций, в которых ему всегда предлагается быть потребителем тех или иных рекомендованных продуктов, сервисов и услуг, которые «идеально подходят ему на основе персонализированного сбора его личных данных». Однако все эти оцифрованные показатели и рекомендации никоим образом не предполагают, что персональный опыт проживания жизни в контексте производства присутствия не может быть редуцирован к многообразию показателей, от уровня сахара в крови до количества пройденных шагов. Целый ряд эстетических переживаний и способов времяпрепровождения оказываются просто за пределами этой цифровой обработки, как оказывается за пределами ИИ возможность проживать горе и радость, чувствовать красоту заката и прикосновения руки близкого человека к волосам, прохладу морского бриза и переживание поэтики пространства в высокогорье, окутанном облаками.

Избыток механистической редукции искусства человеческого существования к нейробиологическим механизмам и пониманию психики в духе оголтелого бихевиоризма вычитает субъекта желания так же, как его вычитает медицинское прочтение депрессии, предлагающее человеку просто регулярно принимать антидепрессанты, чтобы он успокоился, перестал испытывать страдания и жил в режиме «меня ничего не беспокоит», карикатурно воспроизводя буддийский отказ от желания как источника страдания. Технологии себя в оцифрованном квантифицированном «Я» органично вписываются в логику проектирования потребительского опыта, исключающего всякие разрывы и сбои в виде экзистенциального вакуума, нарастающего чувства абсурдности и в итоге той угнетающей усталости от неопределенности, в которой всякий вопрос тонет в избыточности предлагаемых «позитивных решений». Упразднение индивида в потоке собранных данных ради утверждения непрерывной обратной связи для персонализации сервисов и индивидуальных решений любых проблем, от подбора режима питания и сна до ответа на самые сокровенные экзистенциальные вопросы с опорой на выбранную версию когнитивно-поведенческой теории в ChatGPT, оказывается способом перевести субъекта заботы о себе в проектируемого потребителя, послушно следующего цифровым рекомендациям, избегающего интерпретативного суверенитета и доверяющего мудрому ИИ всю свою жизнь без остатка.

Бернар Стиглер, размышляя о гипериндустриальной эпохе как о сервисной экономике, пишет о разворачивании процесса индивидуации в контексте освоения новых культурных форм. Становясь потребителем в новом обществе гиперпотребления и сменяющих друг друга быстрых трендов, человек осваивает техники повседневности, в которых обращение со смартфоном и онлайн-шопинг становятся будничными практиками для самых разных людей любого социального класса. Сервисная экономика исключает тот процесс коллективной индивидуации, в котором разворачивается субъективное присвоение человеком тех или иных технологий себя и практик повседневности. Овладение смартфоном оказывается не просто способом использования цифрового устройства, но специфической формой цифровой жизни, в которой акты субъективного действия или проживания опыта редуцируются до сенсорной реакции и сбора данных для стимулирования последующих импульсивных решений.

Экономика услуг, напротив, лишает психического индивида всех возможностей участия в коллективной индивидуализации, то есть в эволюции его жизненной среды: она опирается на контроль со стороны разработчиков услуг над поведением потребителей, которые, таким образом, являются не ее практиками, а ее пользователями. Проблема в том, что в этих целях потребители и пользователи не находят материал, с помощью которого можно было бы индивидуализировать себя, и поэтому они страдают. Они не только не находят материал, с помощью которого можно было бы индивидуализировать себя, но и становятся деиндивидуализированными: они подвергаются тому, что Симондон назвал потерей индивидуализации. В то же время трансформация образа жизни больше не является динамизмом индивидуализации, а, наоборот, ее блокировкой[400].

Блокировка индивидуации оказывается тем, что лишь небольшая группа разработчиков участвует в создании сервисов и обладает достаточными знаниями и навыками для того, чтобы объемно и творчески находить практическое применение самым разным сервисам и цифровым ресурсам. Основная масса потребителей услуг и сервисов оказывается всего лишь функциональным дополнением для приложений, находясь в статусе тех самых упраздненных индивидов, чей технический репертуар сводится к умению нажимать несколько кнопок, свайпать и скроллить. Говоря об использовании нейросетей или смартфона в принципе, стоит подчеркнуть этот статус использования как вторжения в привычную повседневную жизнь. Захотев посмотреть смешные видео или купить что-то на маркетплейсе, побыть в осознанности несколько минут под руководством приложения или, случайно наткнувшись на какой-то забавный комментарий, поставить ему лайк – подобная практика лишена контекста того процесса персональной субъективации, в которой разворачивается проживание собственной жизни как особой формы индивидуального самопреобразования. Насыщенная технологиями культурная среда отчуждает саму возможность этого субъективного проживания из-за ее несоразмерности и ускоренно-фрагментарной мультимодальности проявлений, не имеющих ничего общего с тем, как протекает жизнь человека в его сугубо личном опыте телесно-эмоционального производства присутствия и связи с близкими людьми. В итоге развитие технологического мира в гипериндустриальной экономике оборачивается для человека неспособностью проживать свою жизнь и практически встраивать различные технические инновации в свой опыт самопреобразования жизни:

Это ликвидация практики, которая заменяется использованием, провоцируемая маркетингом через режимы занятости и рекламные кампании, что вызывает у потребителей потерю savoir-faire и savoir-vivre, то есть потерю знаний о том, как изобретать свою собственную жизнь[401].

Возвращение индивидуации оказывается воссозданием среды, в которой любое техническое образование оказывается лишь инструментом внутри индивидуального и коллективного процесса производства присутствия, где субъекты заботы о себе проживают свою жизнь, а не отдают ее на аутсорсинг ИИ и сервисной экономике, проектирующих опыт на основе пользовательских данных. Взаимодействие субъекта с цифровыми технологиями представляет собой процесс, обратный описанному ранее процессу упразднения индивида, и предполагает иную конфигурацию отношений между человеком и машиной. При таких отношениях происходит взаимодействие, усиливающее процесс индивидуации и возможности самопреобразования отдельных людей и ассоциированных сообществ. Овладение технологией создания музыки на компьютере, рациональное использование нейроагентов для организации индивидуальных рабочих процессов, умеренное и осознанное владение смартфонами и любыми иными цифровыми гаджетами, способность (не) включать новые устройства в повседневные практики существования оказываются новыми испытаниями и вызовами для современного человека, осваивающего эстетику существования на стыке аналоговой и цифровой реальности.

Называя современную форму рыночной экономики капитализмом побуждений, Стиглер предполагает процесс борьбы с нарастающим варварством в контексте растущего самоотчуждения в качестве неизбежного следствия нейронального насилия со стороны аффективно заряженных сервисов, играющих на страхах, надеждах и других глубинных переживаниях уставшего нести бремя жизни наугад человека, заброшенного в эпоху текучей современности. Бурное развитие экономики знаний и когнитивного капитализма производит процесс непрерывного обучения в условиях хаоса и гибких стратегий, формирующих новые тренды в ультрабыстром режиме с поразительной иррациональной непредсказуемостью. В такой среде упрощенный солюшионизм в качестве диспозитива оказывается единственной хрупкой опорой для индивида, не понимающего, что происходит, и не способного опираться на осмысленное управление собой в условиях столь непредсказуемой, диссоциативной, гиперкультурной среды обитания. Это превращает жизни в клишированные сериалы со множеством повторов и отсылок к чему-то уже бывшему и лишенному эстетической ценности[402].

Однако способность само-чувствия и право быть субъектом собственной жизни, проживающим ее в многогранности оттенков и полутонов, невозможно отнять у человека. Стремление быть субъектом собственной жизни может и должно прорасти на основе способности к само-преобразованию, открывающему горизонт для персональной эстетики существования. На ее основе шаг за шагом начинаются изменения самой структуры повседневного опыта и проживания той достаточно хорошей жизни, в которой субъект заботы о себе обретает готовность наполнять прозу личного существования внутренней поэзией и разделять красоту с другими людьми.