Зимой я был в Тбилиси и набрел на букинистический магазин, где было немало книг по философии на русском языке. Там я приобрел винтажное издание «Поэтики» Аристотеля, в котором был прекрасен не только сам текст античного классика об искусстве поэзии, но и оформление, шрифты и организация текста. С самим этим текстом у меня возникают две ассоциации. Одна связана с романом Умберто Эко «Имя розы», в котором утерянная вторая часть «Поэтики», посвященная комедии, является предметом философского диспута со слепым монахом Хорхе, который считает смех опасным и разрушительным для средневекового миропорядка. Другая ассоциация сама по себе забавная, потому как в 2017 году я волею судеб работал маркетологом во франшизе Cinnabon и по рекомендации начальника посетил форум, посвященный инновациям в сфере стратегий продвижения. Одним из хедлайнеров форума был крупный столичный маркетолог Ираклий Беселидзе, во время выступления которого я неожиданно для себя не только услышал упоминание «Поэтики», но и с еще большим удивлением обнаружил, что оратор каким-то образом выстроил оригинальную и, конечно же, авторскую концепцию в маркетинге вокруг нескольких принципов рассуждений Аристотеля об искусстве поэзии.

Причудливые ассоциации порой играют более значимую роль, чем первоисточники их возникновения. При размышлении о поэтике в контексте искусства существования приходят самые разные ассоциации, от обрывка фразы о том, что можно увидеть прекрасное в шейных платках и башмаках[403], до рассуждений Хайдеггера об истоке художественного творения; от эстетизации прозаичных событий жизни вроде «Завтрака на траве»[404] у импрессионистов до книги Гастона Башляра «Поэтика пространства». Последняя и задала тон моему осмыслению внутренней поэтики повседневной жизни. В ней для меня кроется ключ к тому, чтобы, оттолкнувшись от основной интенции автора, представить феноменологическую реконструкцию моих размышлений на эту тему.

Каждый раз, когда я ездил к себе на малую родину в поселок Харп, самым завораживающим эпизодом путешествия было движение поезда по тундре, которое длилось порядка шести часов. Бесконечный простор пространства, покрытого мхом и лишайником летом или белой простыней снега зимой, поражал воображение. В одной зимней поездке я сделал заметки в личном дневнике:

Начались горы по обе стороны движущегося поезда. Тянущиеся вдали хребты похожи на кардиограмму спящего под белым покрывалом древнего северного мира. Проезжаем станцию «Полярный Урал», своим именованием отмечающую невидимую границу пунктира полярного круга. Постукивание колес похоже на сердечный ритм этого неприютного для человека мира.

Когда я воспоминаю жизнь среди уральских гор, проходившую в тишине небольшого северного поселка среди вечной мерзлоты, в голове проносятся яркие мгновения экстраординарных событий, которые тесно связаны с особой поэтикой пространства местности. Лесистые сопки, горная река и Уральские горы, окружавшие наш поселок, создавали особую атмосферу контакта с природой. В этом контакте прошло мое детство, и, наверное, вслед за Кантом я мог бы воскликнуть, что меня восхищает не только звездное небо над головой, но и окружающая природа в многообразии ее проявлений. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, зимой стихия бушевала так сильно, что к нам в окно залетел огромный кусок шифера и выбил раму. Света не было около недели, и мы жили при свечах, пытаясь как-то пережить те сложные дни. Однако я помню, что, несмотря на ужас происходящего, у меня эта ситуация вызывала особый восторг и ощущение волшебства. Ведь человек с его техническими достижениями и гордостью оказывается хрупким и слабым перед буйством природной стихии.

В летние дни, при свете незаходящего в полярные ночи солнца, мы, бывало, играли с ребятами со двора до двух ночи и затем с удивлением обнаруживали, что родители извелись, что нас нет в столь поздний час. Отсутствие каналов быстрой связи и неумение следить за часами вызывали две проблемы: из-за солнца, равномерно освещающего повседневные детские забавы, мы забывали о ходе времени, а взрослые категорически не желали принимать такие правила игры, в которых ночной сон был поставлен на паузу до осеннего периода. Поездки на лыжах с родителями по лесистым сопкам на целый день, походы за грибами, сплавы по горной реке и созерцание северного сияния во время катания на санках были спутниками детства и сохранили в памяти теплые чувства от самих отношений с пространством того мира.

Гастон Башляр, рассуждая о поэтике пространства как о необъятности сокровенного, предлагает увидеть в просторе с его отсутствием (будь то простор морской глади на южном побережье или северной тундры, развернувшейся в пограничье полярного круга) самое начало феноменологического восприятия:

Если бы мы могли анализировать впечатления необъятного, образы необъятного или то, что необъятность привносит в образ, мы вскоре вступили бы в область самой чистой феноменологии – феноменологии без феноменов или, выражаясь менее парадоксально, феноменологии, которой не надо ждать, пока феномены воображения оформятся и стабилизируются в законченные образы, чтобы увидеть поток производства образов. Иначе говоря, поскольку необъятное не объект, то феноменология необъятного переадресовала бы нас непосредственно к нашему воображающему сознанию[405].

Анонсируя тему финального раздела этой книги, я хотел обозначить этот императив внутренней поэтики, раскрывающей беспредельность пространства, что не только окружает нас, но скрывается внутри, вопреки той ризоматической фрагментарности предлагаемого нам в качестве единственного поля цифрового мира, ограниченного гиперстимуляцией включенного экрана смартфона. Когда я вспоминаю пожилую тапальщицу хомяка, взгляд которой прикован к игре-кликеру, то ассоциативно на ум приходит фрагмент беседы митрополита Антония Сурожского с одной пожилой прихожанкой. Они прогуливались по открытой местности, с высоты которой был хорошо виден простор залива и скалы на побережье. Однако сетовавшая на жизнь пожилая дама в кульминации своего рассказа о себе в сердцах воскликнула, что ее жизнь похожа на засохшую колючку. При этом указала на какое-то засохшее растение, возникшее перед ними в этот момент. Антоний добавил к этому, что ее взгляд полностью сконцентрировался именно на этом образе, игнорируя необъятный простор вокруг них. Внутреннее пространство пожилой тапальщицы хомяка ограничено игрой-кликером на экране смартфона, компульсивное реагирование на стимулы из которой исключают иную перспективу проживания жизни, так же как оно исключает возможность расширения сознания для перестройки восприятия происходящего. Поэтическое воображение открывается как способность производства присутствия, выводящего искусство жизни из того компульсивного самопринуждения к повтору одного и того же, исключающему саму динамику жизни как череды новых событий и творческой перестройки опыта в процессе самопреобразования:

Если так, то в процессе этих размышлений мы отнюдь не «заброшены в мир», поскольку в некотором смысле мы открываем мир, преодолев его границы, видя его таким, какой он есть, каким он был до того, как мы начали грезить. Даже если мы осознаем убогость нашего существа – тут действует некая жестокая диалектика – в нас возникает осознание величия. И тогда может начаться деятельность, органичная для нашего существа – работа по возвеличиванию.

Необъятное – внутри нас. Оно связано с экспансией нашего существа, которую обуздывает жизнь, которую парализует осторожность, но которая оживает, едва мы остаемся в одиночестве. Стоит нам минутку побыть в неподвижности – и мы оказываемся в нездешней дали; мы грезим в каком-то другом, необъятном мире. Необъятность – это движение неподвижного человека. Необъятность – одна из динамических характеристик безмятежной мечтательности[406].

Представляя игру воображения как не более чем бесплодный поток фантазии или удел людей искусства, чья работа связана с созданием художественных произведений, мы оказываемся в ситуации, где нам сложно представить Иммануила Канта, рассуждающего об эстетике и способности воображения в качестве фундаментальных основ человеческого опыта[407]. Несущий бремя жизни наугад растерянный индивид, будучи подавленным нейрональным насилием, отказывается не только от повседневного искусства существования, но и от мужества творить, так как это неизбежно связано с игрой воображения. Сложно представить математика Анри Пуанкаре, озадаченного решением трудной задачи, делегирующего эту историю ChatGPT и предпочитающего процессу научного исследования иные формы времяпрепровождения. Тогда как сейчас восхищение тем, что нейроагенты не только ставят исследовательские задачи, но и проектируют «идеальную жизнь», становится новой нормальностью.

Говоря об эмансипации воображения и о расширении внутреннего пространства за счет выхода из гипнотического транса, вызванного влиянием избыточной гиперстимуляции цифровой среды и сервисной экономики, я имею в виду не только способность субъективного проживания своей жизни, но возможность представлять ее иначе. Мне попалась недавно история о семи китайских женщинах, которые совместно построили дом, чтобы провести в нем старость, помогая друг другу и поддерживая до самой смерти. Меня охватили удивление и восторг в связи с таким решением, и первым делом я подумал, как им в голову пришла такая прекрасная идея и кто их надоумил именно так решить вопрос проживания ради избавления от целого ряда экзистенциальных проблем, от экономических до духовных, вплетенных в финальный этап завершения физического существования на земле. Другой пример связан с историей мужчины, купившего остров на Сейшелах. Новый Робинзон Крузо много лет занимался островом вместе со своим Пятницей, который присоединился к нему. Они окультурили пространство, создали благоприятные условия не только для своего проживания, но и для других живых существ, которых они завезли на остров. Когда ему предложили крупную сумму, за которую он мог бы продать остров, он отказался и смог при жизни закрепить за островом статус национального парка.

Цифровая среда, представленная многочисленными продуктами игры чужого воображения в формате сториселлинга и фрагментов продающих нарративов, создает волшебство спектакля, угнетающее работу собственного воображения. Это очарование вездесущих перфомансов вытесняет способность предаваться мечтанию, которое способно родить новое представление о себе и о том, что могло бы произойти, если бы…

Кажется, что мечтательность сродни детской потребности жить грезами, сродни той игре воображения, когда еще не было смартфонов и ребенок, приехавший в гости к бабушке, лежал на кровати и водил пальцем по висящему на стене ковру, воображая, что это не просто узоры, а причудливые миры, как у Толкиена или Роулинг. Игра фантазии вплетается в поле реального и открывает горизонт для представления своей жизни как совсем иной.

Когда я ехал однажды из Москвы на маршрутке в Ростов-на-Дону, моим попутчиком был новый Диоген, рассказавший о том, что едет в окрестности Анапы и будет жить там один, взяв с собой только спальный мешок. Мне казалось, что даже самые смелые фантазии не смогли бы предложить мне образ такого путешественника, который повстречался на жизненном пути. Однако он существовал, и его способ экстравагантного туризма вполне имел шансы на успех в реальной жизни, а до того был представлен в виде фантазии в голове. В другой раз я встретился с человеком, которому как-то стало скучно, поэтому он спонтанно вызвал такси и уехал на море в Сочи на уик-энд, чтобы отдохнуть от городской суеты. Подобные микроприключения разрывают ткань повседневного опыта, и кажущиеся экстравагантными перспективы становятся условием для воплощения совсем иного опыта проживания жизни благодаря игре воображения:

Мечтание является исключительно приватным измерением опыта, включая наиболее повседневные (и тем не менее чрезвычайно важные) аспекты наших жизней. Мысли и чувства, образующие мечтания, редко обсуждаются с коллегами и друзьями[408].

Капитализм возможностей и императив «ты можешь все», действующий в логике психополитического управления, располагает субъекта достижений в двух крайних точках: нарциссическое ощущение всемогущества с верой в достижимость любой самой смелой цели и воплощения самой экстравагантной фантазии и полная растерянность угнетенного выгоревшего индивида в состоянии выученной беспомощности, отказавшегося верить, что у него получится как-то изменить свое существования ради движения в сторону достаточно хорошей жизни. Исчезнувшая способность мечтать или обращенность к ностальгии об утраченном прекрасном оказываются верными спутниками упраздненного индивида в состоянии предельного самоотчуждения. Также верно и то, что возрождение силы воображения напрямую связано с обнаружением связи присутствия и возможности изменения внутри существующего контекста производства присутствия на основе достаточно хорошего самочувствия. Это постепенное расширение способности жить достаточно хорошо в собственном теле и окружающем пространстве с другими людьми разворачивается как череда микроизменений.

Когда мы впервые приобрели первые пары босоногой обуви и начали осваивать незнакомые ощущения при обычной ходьбе, то спустя пару лет, осматривая витрины обувных магазинов, я уже категорически не мог себе представить, что огромное количество людей продолжают носить остроконечные кроссовки на жесткой подошве и даже не замечают, насколько их ногам тяжко. Это привнесение изменений в жизнь на микроуровне шаг за шагом перестраивало жизненный мир и внутреннее пространство само-чувствия. Расставание с жизнью в хроническом стрессе и внедрение техник себя, позволяющих двигаться, дышать, питаться, мыслить и чувствовать себя иначе, расширяют и внутреннее пространство контакта с самим собой и другим человеком. Это расширение и вариативность в движении, ощущениях, чувствах и мыслях напрямую обнаруживало эмансипацию внутренней жизни по отношению к тем ригидным паттернам, в которых психополитическая оккупация подталкивала вновь и вновь к реактивно-импульсивному реагированию на цифровую гиперстимуляцию и покорное принятие логики селф-менеджмента, где выживание в условиях негативной нейропластичности – единственный отведенный сценарий для существования в режиме постоянно ускользающего присутствия.

Мечтание не является только лишь той формой якобы бесполезной мечтательности, что помогает отвлечься от серых будней, поддавшись тому же очарованию волшебства спектакля в созерцании чужих перфомансов, представляющих реалити-шоу гламура и роскошной жизни. Мечта напрямую связана с реабилитацией виртуального, о котором пишет Брайан Массуми в осмыслении этой категории. Воображая нечто, можно скатиться в потребление иллюзий, вырастающее из соблазна двигаться под давлением диспозитива перформативности, и лишенное контекста потребление возможностей. Но можно видеть реальные перспективы изменения. Когда мы с женой обсуждали ее переход от работы в найме в фитнес-зале в личный проект по созданию студии двигательной терапии, то в этом представлении участвовало воображение и виртуальная субъективация[409]. В каком-то смысле этот процесс подобен цифровому опыту участия в играх, где человеку предлагается попробовать себя игроком в разных сеттингах и в окружении выстроенной гейм-дизайнерами игры с вариативностью геймплея. Представляя будущую работу супруги и ее другой опыт, я связал эту возможность изменения с ее профессиональным контекстом и потребностями в организации деятельности иным образом – в контексте представления по принципу «а что, если». Этот опыт перехода был напрямую связан со способностью видеть возможности и адекватно оценивать вероятность их реализации. Это существенно отличает жизнь, связанную с постепенным обновлением контекста и привнесением изменений в производство присутствия, от стихийной перформативной игры чужого воображения и яркого сториселлинга в цифровой среде. Ушлые инфомошенники обещают, что вы за три месяца станете психологом или айтишником на Кипре, сможете заработать небывалые деньги на использовании нейросетей, или же просто призывают услышать голос Вселенной и зарабатывать «в легкости». Брайан Массуми приводит простой пример, демонстрирующий связь присутствия и возможного события в контексте знакомых всем отношений между родителем и совсем еще крохотным ребенком. Родитель видит ползущего к опасному обрыву ребенка и предупреждает опасность, схватывая виртуальные события как уже случившиеся, так как малыш еще не обладает способностью к адекватной оценке подобных ситуаций[410].

Сомаэстетический поворот в практической философии нуждается в дополнении темой внутренней поэтики эмансипированного от компульсивной реактивности порабощенного психополитикой воображения. Открытие иных эстетик существования и тех практик со-бытия вырастает из способности субъекта заботы о себе чувствовать свое тело и выстраивать дружеские отношения с собой. Привычное понимание движения в пространстве как механического перемещения или тренировочного процесса, основанного на понимании биомеханики, – утрированная и устаревшая версия представлений о движении. Выход из негативной нейропластичности соткан из целой серии микрошагов, направленных на изменение своего само-чувствия. Это и разнообразие движения глазодвигательных мышц, и качество сна и питания, и вариативность использования сенсорных анализаторов, оказывающих существенное влияние как на когнитивные способности, качество ощущения себя, так и на возможность видеть иначе и готовность к другому восприятию своего бытия в мире[411]. Прикованный взглядом к экрану цифрового устройства, человек исключает не только прерывание в опыте для переоценки ценностей и субъективного присвоения текущих мыслей и переживаний, но и лишает мозг контакта с телом в многообразии вариаций движения в самых разных проекциях и перспективах. Игра на музыкальном инструменте, лазанье по деревьям, ведение домашнего хозяйства на дачном участке или практика рисования – лишь случайно пришедшие мне сейчас на ум формы того, где движение, восприятие и воображение переплетаются с мышлением-через-тело и поэзией присутствия человека в мире.

Сомаэстетический взгляд на мышление через тело напрямую связан с тем, чтобы опираться на трезвую оценку внутренних ресурсов и возможностей организма с учетом индивидуального контекста проживания жизни. Возрастные особенности, наличие или отсутствие хронических заболеваний, гендерные и социальные факторы переплетаются с тем, где и как живет человек, что именно ему необходимо для того, чтобы жить достаточно хорошую жизнь и какое само-чувствие в глубоком экзистенциальном смысле слова является для него ориентиром привнесения микроизменений в свою жизнь для движения к достаточно хорошей жизни.

Прошлой весной мы с супругой подумали и решили отправиться в путешествие на машине по Турции. Мы никогда до этого не предпринимали такой длительной поездки по другой стране, поэтому в каком-то смысле совершали прыжок в неизведанное, но с интересом отнеслись к этой авантюре, трезво взвесив наши желания, финансовые возможности и потребности в таком эстетическом опыте. Совершенно не хотелось никаких отелей «все включено» или прочих массово-туристических форматов спроектированного опыта. Двигаясь по диагонали, от грузино-турецкой границы в Батуми до юго-западного побережья Средиземного и Эгейского морей, мы проделали большой путь. Нам важно было увидеть разные грани того, как живут люди в разных местах, природные ландшафты в тех или иных регионах страны, прочувствовать все нюансы во время путешествия, которое всегда, как говорил Пруст, не только источник новых впечатлений, но и способ изменения взгляда.

Вспоминаю фильм «Че Гевара. Дневники мотоциклиста», в котором сам Че Гевара ездил на мотоцикле по Латинской Америке, а потом в какой-то момент его жизнь радикально изменилась, и он стал тем, кем его знают во всем мире. Эта история не про экстраординарную биографию известного революционера, а скорее про некие события и специфический трансформативный опыт, посредством которого в жизнь проникают изменения. Так, у Мишеля Фуко после его поездки в Долину Смерти поменялось направление исследований, а у Хайдеггера прервалось обучение в католической семинарии из-за проблем со здоровьем, после решения которых он изменил направление обучения, и мир получил крупнейшего философа ХХ века[412]. Фактически в любом из подобных случаев речь идет об особом экзистенциальном выборе, открывающем горизонт для другой жизни, отличной от той, что еще вчера казалась очевидной и единственной возможной. Событие, которое переворачивает жизнь в другом направлении, изменяет фактуру внутренних установок и производит ревизию ценностей, не является следствием того опыта, который уже имел место. Будет ли это потрясение, связанное с утратой близкого, или расставание, вынужденный или добровольный переезд в другую страну, увольнение с работы или устройство на новую, так или иначе это будет новый опыт, реорганизующий повседневную жизнь, меняющий фактуру ежедневных практик существования.

Французский феноменолог Клод Романо, говоря о событии, подчеркивает, что событие не подчинено логике причинно-следственных связей. Оно изменяет и преобразует, перекраивает восприятие и задает новые траектории субъективации. Подчеркивая возможные события как преобразующий опыт, Романо настаивает на том, что само существование учреждается из возможности иного опыта в своей сущности, учреждаемого событиями[413]. Событийность не представляет собой чередование будничной рутины и каких-то встреч, поездок или отмеченных праздников. Это сам характер пребывания в мире, где разворачивается искусство существования как производство присутствия. Ни масштаб, ни величина случающихся событий не имеют значения, если жизнь прорастает из внутренней поэтики, согревающей и освещающей изнутри самые прозаичные мелочи вроде приготовления завтрака или ежедневной прогулки.

Практическая философия в ее прагматической интонации объединяет интерпретативный и сомаэстетический суверенитет, открывая возможность не опираться на шум голосов в цифровой среде и не разрушая внутренний контекст проживания собственной жизни в ее повседневных практиках. Принятие ответственности за собственную жизнь и конвертация бремени жизни наугад в эпоху текучей современности в интересный творческий поиск подходящих именно вам решений становится опорой на саму повседневную рутину вашего личного существования. Вы день за днем преобразуете свою жизнь, превращаясь из уставшего от нейронального насилия и растерянного индивида в субъекта, способного на дружеское отношение к себе, твердо решившего жить достаточно хорошую жизнь. Это в каком-то смысле радикальный трансформационный опыт, в котором совершается череда экзистенциально значимых выборов:

Когда мы сталкиваемся с таким выбором, мы не можем знать, какой будет наша жизнь, пока не переживем новый опыт, но, если мы не переживем этот опыт, мы не будем знать, чего нам не хватает. И кроме того, многие из этих новых и неизвестных переживаний меняют жизнь или кардинально преобразуют ее. Так что вы не только должны сделать выбор, не зная точно, как это будет, если вы решите получить новый опыт, но выбор этот важен, и вы знаете точно, что он очень важен для вас. Вы знаете, что прохождение этого опыта изменит то, каково это для вас – жить своей жизнью, и, возможно, даже изменит то, каково это – быть вами, глубоко и фундаментально[414].

Отказываясь выбирать из уже предложенных нарративов и опираться на модные тренды или громкие голоса блогеров в Сети, человек озадачивается собственным само-чувствием в экзистенциальном смысле этого слова. Ориентируясь на эту глубокую внутреннюю решимость, с одной стороны, и открытость экспериментальному поиску инструментов и техник для реорганизации своего повседневного опыта, с другой, субъект заботы совершает переход к тому, чтобы взять управление жизнью в свои руки.

Придерживаюсь того взгляда, что сама жизнь разворачивается как искусство существования с присущим ему внутренней поэтикой и самоценностью. Поэтическое здесь не связано со стремлением овладеть искусством стихосложения или особой манерой выражать свои мысли, цитируя Рильке или Лорку. Оно скорее предполагает стремление жить достаточно хорошую и внутренне красивую жизнь, не стремясь к стилизации под стоицизм или буддизм, реставрацию духовных скреп или историческую реконструкцию какого-то иного нарратива из глубины веков. Это побуждение к тому, чтобы привнести творчество в собственную повседневность на уровне готовности прийти к достаточно хорошей жизни. В этом контексте призыв Гастона Башляра следовать за поэтическим воображением переориентирует современную философию от бесконечной суеты конфликтующих интерпретаций и перебирания словарей к сомаэстетической прагматике производства присутствия и поддержке индивидуации опыта в новых стилях жизни в многообразии форм.

Мужество творить достаточно хорошую жизнь, раскрепощать воображение для самопреобразования и выбора техник себя, этому содействующих, оказывается полем для креативного поиска решений. Каждый желающий способен и волен искать реальные возможности среди вороха фиктивных и бракованных решений, чтобы наполнять свою прозаическую жизнь внутренней поэзией и разделять этот опыт с близкими людьми.

Вы можете жить в коммуне с подругами в совместно купленном доме, или отправиться во внутренний многолетний дайвинг по глубинам бессознательного вместе со своим психоаналитиком, или увлечься коллекционированием винтажного винила, или освоить сочинение электронной музыки на компьютере, или расслышать в себе призвание к гражданскому активизму вместе с организаторами профсоюза в какой-нибудь токсичной корпорации, или уехать в тайгу, чтобы заниматься сбором подножного корма и снимать об этом блог, – все это и многое другое будет лично вашим прожитым выбором, где ориентир на достаточно хорошую жизнь день за днем будет наполнять повседневность поэтическим вайбом.

Время очарованности волшебством спектакля и потребления иллюзий, сотканных из утопических нарративов, постепенно уходит. Для человека, пережившего эту утрату, наступает другая пора, сменяющая общество уставших достигаторов. Пора, в которой главный тренд – жить экологично и красиво с дружеским отношением к себе и другим людям, без нейронального насилия и самопринуждения. Пора возрождения присутствия, в котором жизнь самоценна и желание жить хорошо наполняет внутренней поэзией…