Ханс Ульрих Гумбрехт, осмысляя тему «производства присутствия», отмечает, что оно оказывается проблематичным в современных условиях фрагментации времени. Начиная с сетований Георга Зиммеля о повышенной нервности жизни от избытка впечатлений в больших городах Европы начала ХХ века[346] и заканчивая современными социологическими исследованиями вроде изысканий Джуди Вайсман в контексте ускорения времени в цифровую эпоху[347], тема мутаций темпоральных режимов и особенностей субъективного проживания жизни в эпоху текучей современности подталкивает к особым размышлениям в контексте моих изысканий.

Осмысляя феномен прекарности, Франко «Бифо» Берарди констатирует дробление и фрактализацию не только трудовой занятости, но и самого времени работника в современной гибкой экономике[348]. Прекарная темпоральность имеет свои феноменологические характеристики, сопротивляющиеся и препятствующие производству присутствия. Структура эстетического опыта прекария-должника, наращивающего негативную нейропластичность и живущего в хронически приватизированном стрессе, оказывается лишена присутствия, что и зафиксировано в именовании «упраздненный индивид». Исключение субъектности в предельном самоотчуждении не означает опыта полнейшей экзистенциальной парализованности, той формы кататонии, в которой находятся люди, страдающие тяжелыми формами ментальных расстройств. Напротив, компульсивная реактивность и тревожное беспокойство фиксируют избыточную озабоченность, растворяющую остатки субъектности в постоянном смещении реального присутствия к избыточной генерации интерпретаций, поиску новых решений с опорой на новую информацию, полученную в цифровой среде, потребление разнообразного контента и тщетные попытки справиться с тревогой в череде хаотично принимаемых решений и совершаемых действий.

Реальная жизнь в производстве присутствия поставлена на паузу и попадает в ловушку избегания. Темпоральные искажения обнаруживают себя в том, что производство присутствия не только исключено в компульсивной механике движений человека-сенсора, но и отложенная непрожитая жизнь потребителя возможностей – либо с тревожной ориентацией на будущее, либо с ретротопической ностальгией о прошлом – воплощается в теме модных трендов. Они выступают постоянным перепроизводством «новых значений» в образе постмодернистских ремейков на уже когда-то случившиеся события и умершие стили искусства. Сама эпоха текучей современности – это чередование повторов случившихся и непредсказуемой вариативности возникающих трендов, непопадание в которые лишает субъекта актуальности, что, в свою очередь, сулит еще бо́льшую маргинализацию и пребывание на обочине жизни. Прекарная неустойчивость в экзистенциальном статусе, лишенном ясных ценностно-смысловых ориентиров, сочетается с переизбытком образов возможного будущего, утопических нарративов и нагромождением спектаклей, иллюстрирующих чей-то успех, попадание в тренд или создание той формы жизни, которая якобы оказалась максимально отражающей его/ее интересы, увлечения и ценности.

Это перепроизводство значений в эпоху текучей современности с характерным переизбытком чужого опыта. Кто-то оказался в нужном месте и словил удачу за хвост, кто-то создал стартап и приглашает разделить его радость, кто-то побывал на экзотическом острове или просит поставить лайк счастливому событию рождения его/ее ребенка или поступления в престижное заведение. Зрительский интерес к этой чужой реальности превращается в слежку за чьей-то жизнью в обмен на отказ от производства своего присутствия. Известный «папочка сплетников» Антон С. организовал приватный телеграм-канал о тайной жизни селебрити и светских львиц, на который в первый же день подписалось несколько десятков тысяч человек, которым интересна эта тема и которые хотят быть в курсе, что там у кого из видных мира сего произошло. Эта всего лишь один пример из множества. Именно так экономика внимания и проектирование потребительского опыта предлагают, подталкивают, завлекают и соблазняют растерянного индивида окончательно раствориться в самозабвении чужого спектакля или калейдоскопе рандомных впечатлений.

В условиях того, что Джуди Вайсман называет «технической мультимодальностью», а также с учетом множества информационных потоков в повседневной жизни современного человека, да еще и умноженных на культ ускорения, обнаруживает себя дефицит проживания жизни. Реальное производство присутствия оказывается под угрозой в избыточном перепроизводстве субъективности, усиливающем не только саму неопределенность, но и экзистенциальную растерянность и дезориентацию безо всякой опоры. Прокачка личного бренда, ведение многочисленных социальных сетей и формирование перформативной аутентичности на продажу усиливает самоотчуждение, не оставляя реальному проживанию жизни даже шанса. Подчиненный логике жизни, находящийся в постоянном поиске конкурентных преимуществ в рыночном обществе достижений, субъект охвачен тревогой и суетливой озабоченностью тем, чтобы выиграть время и «успеть вовремя». Эта фиксация на ожидании подходящего момента обнаруживает дефицит реального присутствия и постоянно ускользающего настоящего. Жить завтрашним днем, беспокойно озираясь по сторонам, потребляя раз за разом утопические нарративы и кормя себя надеждой на то, что все как-то изменится, или утратив таковую, индивид невольно участвует в перепроизводстве собственной избыточной субъективности, затеняющей возможность производства присутствия и проживания своей жизни.

Упраздненный индивид в начальном движении к обретению статуса субъекта заботы о себе и неизбежного в эпоху текучей современности интерпретативного суверенитета ищет хоть какую-то опору. Исключая сценарии потребления чужого сториселлинга и формирование новых магических верований в духе «постучи себя по лицу, и Вселенная услышит тебя, подарив тебе партнера и деньги», возникает вопрос о той форме жизни, в которой разворачивается производство присутствия в виде проживания повседневной жизни как своей собственной.

Мишель Фуко, придавая важность теме искусства существования в контексте преобразования субъектом самого себя, обращает внимание на то, как «жизнь становится объектом эстетической формы»[349]. Жизнь обретает форму, не становясь предметом искусства или своеобразным перфомансом художника, поэта или музыканта. Сама жизнь в процессе повседневной деятельности, ежедневной рутины и той прозаичной последовательности микрособытий, решений и встреч с другими людьми, которыми она в большей степени и является, устремлена к некой форме. Говоря о том, что человек хочет жить счастливую жизнь или стремится добиться успеха, он так или иначе представляет себе некую форму жизни, которая может отличаться индивидуально и быть для каждого чем-то своим. Однако, независимо от того, будет ли образ жизни связан с дорогими машинами, яхтами, путешествиями и большим количеством денег или скромным домиком в деревне с огородом, садом и петухами по утрам, речь идет о том, что можно назвать формой жизни.

Растерянный упраздненный индивид в той предельной фазе самоотчуждения, когда его чувство бездомности в пространстве гиперкультуры достигает апогея, оказывается напрочь лишен контекста. Гнетущее чувство выученной беспомощности и непонимание, куда и зачем двигаться, чего желать и как вернуть себе чувство осмысленности существования вместо раздирающего изнутри чувства абсурдности, может быть отмечено глубоким ощущением утраты контекста. Специфическая бездомность и отсутствие ясного контекста хорошо иллюстрируются переживаниями релокантов, которые в спешке изменили не только место жительства, но и весь свой образ жизни. Личный мир как пространство-время субъективного переживания многообразных отношений с окружающими вещами, людьми и событиями оказывается в экзистенциальном вакууме, где совершенно другая реальность и отсутствие связей предлагает выстраивать все с нуля. От обустройства нового места жительства до поиска новых мест для прогулок, кафе с любимым кофе и, конечно же, знакомствами с новыми людьми. Дочь переезжала вслед за нами спустя пару лет, и мы участвовали и были свидетелями того, как она выстраивала заново быт, искала аналог корма для котов, заводила новые знакомства, посещая квиз-тусовки, осваивала пространство города, находя те места, которые отвечают ее эстетическому вкусу. Создание нового контекста и освоение пространства для производства своего присутствия имеет прямое отношение к тому, чтобы производить жизненный мир на новом месте и создавать новые связи с людьми и вещами, не утопая в ностальгии по утраченному былому или не скрываясь в цифровом эскапизме непрерывного погружения в мир чужих грез.

В контексте возвращения себе статуса субъекта заботы о себе, еще до обретения устойчивого интерпретативного суверенитета, человек начинает осваивать свое повседневное присутствие, выходя из алекситимической замороженности и нечувствительности к ощущениям в собственном теле, а также возвращая себе способность контакта с реальными вещами и связи с живыми людьми. Рахель Джегги, осмысляя самоотчуждение, отмечает присутствие в нем специфического ощущения чужеродности своей жизни в самых разных ее аспектах:

Отчужденный субъект становится чужим для себя; он больше не ощущает себя как активного субъекта, а скорее чувствует себя пассивным объектом во власти неизвестных сил. Можно говорить об отчуждении, «где люди не находят себя в своих собственных действиях» или там, где мы не можем быть хозяином над существом, которым мы сами являемся (как мог бы выразиться Хайдеггер). Человек, словно инопланетянин, является чужим в мире, который сам создал[350].

В состоянии предельного самоотчуждения индивид переживает ощущение утраты контекста и того, что он управляет своей жизнью на уровне контроля собственных аффектов и ощущений, что сама эстетическая форма его жизни оказывается расстроенной и фрагментарной. Ощущения, чувства, мысли находятся в состоянии сильнейшего стресса и экзистенциального кризиса, они спутаны и поглощены туманом неясности. Утрата власти над внутренней жизнью и готовность спокойно принимать осмысленные решения предполагает неспешное – по принципу «день за днем» – овладение искусством маленьких шагов[351].

Использование выражения «форма жизни» в сугубо индивидуальном ключе в данном случае может быть заменено словосочетанием стиль жизни в том смысле, как мы употребляем слово «стиль» для определения манеры письма определенного художника или сочинения мелодии того или иного музыканта. Это некая персональная манера жить и мыслить, чувствовать и действовать, характерная для того или иного человека и считываемая как его собственная. Однако нам порой проблематично ясно выразить, в чем именно она заключается. Мы можем перечислять черты характера, поведенческие паттерны, способы выстраивать отношения с людьми и вещами, круг увлечений и интересов – и так собирать кусочки пазла, из которых состоит повседневная жизнь человека. Говоря о том, что жизнь утрачивает форму и теряет черты осмысленно проживаемой жизни (в характере угнетающего тревожного беспокойства, компульсивного повторения магических ритуалов или ухода в глубочайшую изоляцию психического убежища), я не стремлюсь выделить новые критерии стигматизации того или иного способа существования. Моя цель – подчеркнуть и провести различие между тем, что отличает жизнь человека, осознанно выбирающего путь субъекта заботы о себе, и жизнью человека, вынужденно увязшего в статусе упраздненного индивида в той предельной десубъективации, где своя жизнь воспринимается как предельно отчужденная и лишенная черт личного присутствия.

Рахель Джегги, описывая форму жизни, подчеркивает тот факт, что человек осваивает форму жизни стоика или городского жителя, буддийского монаха или американского финансиста в том смысле, что ведет свою жизнь более или менее активно, реализуя субъективность в разнообразии практик повседневного существования. Человек – как любитель посиделок в кофейнях, или читатель философских книг, или коллекционер виниловых пластинок, или тот, кто по утрам практикует Animal Flow, или музыкант, играющий на фортепиано, или участник храмового богослужения – осваивает социальные практики и культурные формы, в процессе которых создает свою культуру себя и те модусы субъективации, что задают его личный стиль существования. Однако степень своего в этих практиках остается под вопросом до тех пор, пока все происходящее не обретает черты проживания жизни и той персональной эстетики существования, в которой человек ощущает, что живет свою достаточно хорошую жизнь.

Говоря о форме жизни в эпоху текучей современности, я предлагаю определять ее через наличие осмысленного контекста отношений с людьми и вещами, в которых выбор занятий, увлечений, смыслов и ценностей, построение отношений и взаимодействий с другими людьми не подчинены таким воображаемым конструкциям, как «модные тренды» или «экономические интересы». Модный тренд и тот способ структурирования времени, который возникает на его основе, оказываются радикально противоположны тому стилю проживания собственной повседневности, который можно называть формой жизни. Человек взращивает отношения с людьми и вещами как субъект заботы о себе и других, исключая ускоренное беглое потребление впечатлений и тот стиль реагирования, который основан на импульсивной реакции на цифровую гиперстимуляцию. Фактически речь идет об опыте пребывания в пространстве, которое разворачивается как длительность проживания опыта. Этот тип отношений с миром исключает беглый осмотр достопримечательностей в духе туристических круизов «вся Азия за 10 дней» или чтения книг по принципу «чем больше, тем лучше».

Недавно мы ходили на море. Был сильнейший шторм, но ветер на суше лишь немного поддувал, и светило яркое солнце, небо было безоблачное, и шум разбивающихся о галечный берег волн заглушал городские звуки, поглощая собой все, кроме беседы с супругой. Мы созерцали эту невероятную красоту стихии, и в этом опыте просачивается то, что Хан называл ароматом времени[352] и аурой вещей[353]. Время обретает аромат в опыте длительного пребывания в пространстве, и вещи становятся фактурными, когда контакт с пространством перестает быть подчинен суетливой озабоченности их использования по принципу скроллинга ленты в смартфоне или поиска ультрамодного наряда.

Сталкиваясь со всем и сразу, человек в эпоху текучей современности лишается длительности собственных субъективных переживаний, в которые всегда вторгается что угодно и когда угодно безо всякой последовательности или привязки к личному контексту текущего проживания, что разворачивается во внутренней жизни. Этот отрыв от конкретного места и времени того или иного события создает фрагментарность реплик и отсылок, интерпретаций и нарративов, вытесняющих пребывание в мире. Однако именно в опыте длящегося пребывания исчезает та суетливая озабоченность и хлопотливая спешка, что лишают жизнь субъекта заботы способности активно включаться в собственный контекст и следовать намеченному пути движения с опорой на собственные интересы, увлечения и целеполагание.

Как-то мне попалась книга о японской традиции принимать «лесные ванны». Практика лесных неспешных прогулок была описана в духе времени, с детальной аналитикой пользы для физического и ментального здоровья, анализом показателей гормонов до и после прогулки и прочими данными, так любимыми последователями биохакинга и адептами движения Quantified self. Однако если опустить все эти модные интерпретации и вернуться к исходной созерцательной практике в духе японского дзен-буддизма и традиций поэзии хокку, то возвращение аромата времени в повседневный опыт проживания случается во время утренней или вечерней прогулки и неспешной беседы с близким человеком.

Выход из ловушки суетливой занятости и потребности быть в постоянном движении предполагает возможность скуки. Выдерживание скуки является одним из самых сложных испытаний для человека, чья повседневная жизнь стремится к потреблению бесчисленного количества впечатлений, эмоциональным качелям между тревогой и удовольствием и попытками успеть все и сразу с целью повышения личной продуктивности и из страха упустить какую-то выгоду. То выпадение в состояние безвременья, которое приключается в крайних формах выгорания или тяжелой депрессии, создает форму усталости и вынужденно ставит жизнь на паузу в состоянии полнейшей истощенности внутренних ресурсов. Жизнь теряет краски и наполняется той хронической невыносимой скукой, что лишает саму эту тему какого бы то ни было творческого потенциала в контексте осмысления темы искусства существования. Но необходимо вернуть скуке ее исходное значение во внутренней жизни субъекта заботы.

Переизбыток деловой активности, вынужденно или якобы добровольно вновь и вновь предпринимаемой субъектом достижений под давлением сервисной экономики и культуры суеты, не располагает к той форме праздного времяпрепровождения, в которой мечтательность чередуется со скукой и в которой прорастает опыт субъективного проживания. Преодоление той фрагментарности ускоренного существования, постоянно подвергающегося интервенциям выкрученной на максималку стимуляции со стороны цифровой среды, похоже на сепарацию от тревожной гиперопекающей матери из пространных рассуждений психоаналитиков разных направлений. Уставший от подобной сервисной гиперопеки, предложений успеть за новыми ультрабыстрыми трендами или оставаться в режиме потребления впечатлений в дофаминовом тикток-аттракционе, человек скорее оказывается в состоянии депрессивной подавленности, где скука обретает зловещие черты полнейшего отсутствия желания и даже способности хотеть что-то желать. В этом состоянии выгоревшей беззаботности субъект пожинает последствия втянутости в проектируемый опыт избегания проживания собственной жизни, вытесняемой компульсивным потреблением, дробящим время на множество разрозненных микрофрагментов. Однако непрерывное квантование времени напрочь упраздняет саму возможность проживания длящегося настоящего, органично вбирающего в себя новые события, встречи, интересы, увлечения и принятие решений, исходящих изнутри персонального контекста пребывания на основе контакта с собой и миром.

Растянутая темпоральность, внутри которой разворачивается производство присутствия субъекта заботы о себе, нуждается в творческих паузах, в тех прерываниях всякой деятельности и озадаченности, в которых бесцельное блуждание ума, мечтательность или созерцание оказываются верными спутниками возвращения себе права просто быть. Такие формы опыта, как внимательное слушание или творческая скука, которая, по выражению Вальтера Беньямина, является «волшебной птицей, которая высиживает яйцо опыта» – это специфическое вынашивание идеи, бездействие в процессе созревания намерения или решения приступить к той или иной форме творческой реализации феноменологически отражает как процесс реализации какой-либо материальной цели, так и внутреннего проживания тех или иных состояний как своих собственных.

В эссе «Рассказчик» Вальтер Беньямин говорит о некоем самозабвенном погружении слушателя в рассказы, подобные книгам Монтейру Лобату, где дедушка вечерами делится с внуками длинными историями на веранде своего дома. Это пребывающее чуткое слушание оборачивается глубоким проживанием своего собственного опыта и оставляет следы, подобно посетителям литературных вечеров с советское время, когда люди получали легитимную возможность оказаться наедине с самими собой и проживать индивидуальный опыт встречи с поэтом и его творчеством. Мария Рита Кель раскрывает значение полной бездеятельности для качества описываемого мною производства присутствия в тех формах длительного пребывания, в которых субъекту заботы удается отвоевать себе право не растворяться в суетливой озабоченности новыми достижениями, ускоренной временем деловитой суеты и прочими способами избегания проживания своей жизни.

Медленное и растянутое время, в котором ничего не происходит и не произойдет, позволяет слушателям расслабленно воспринимать истории – в этих условиях нарративы включаются в прожитое в качестве переданного опыта[354].

Неспешное пребывание в контексте производства присутствия оказывается тем условием проживания жизни субъектом заботы о себе как своей собственной. Это не значит, что выбор нарративов движения slow life, посещение ретритов и практики утренних медитаций должны стать обязательными верными спутниками современного искателя новых форм достаточно хорошей жизни после выгорания и накопленной усталости. Как и сам факт лесных прогулок или любых иных техник замедления автоматически не произведет тихую революцию сознания и не породит новые формы жизни. Однако все описанное в этом разделе – наброски и зарисовки к перенастройке отношений с собой и другими людьми, без которых категорически сложно представить возвращение статуса субъекта заботы о себе в персональном искусстве существования.