Жизнь субъекта достижений, оказавшегося в разладе с самим собой и переживающего кризис идентификации в попытках обрести статус субъекта заботы о себе, начинается с нащупывания того состояния, которое в работах позднего Фуко получило именование «говорить правду о самом себе». Кажется странным и даже удивительным говорить о какой-то истине и отношениях между истиной и субъектом в ситуации тотальной произвольности интерпретаций, выбирая то или иное толкование реальности с последующим построением персонального нарратива. Однако речь не об «объективной истине» или какой-то системе правильных значений, которые должны быть прочитаны в правильных текстах по самопомощи или усвоены из значений существующих традиций заботы о себе. Софистическая максима о субъекте, который становится мерилом для самого себя[322] и отношений с самим собой, парадоксальным образом обнаруживает не только радикальный релятивизм в отношении человека, но и нужду в обретении интерпретативного суверенитета с опорой на честные отношения с самим собой.

Фуко поднимает вопрос о неких «играх истины» или «эффектах истины» в контексте того, как именно субъект заботы о себе возвращает себе право выстраивать отношения с собой. Несмотря на то что предметом историко-философских изысканий французского мыслителя выступают в большей степени школы позднеантичной философии, можно экстраполировать эти изыскания на современность и спроецировать на метания между выгоревшим субъектом достижений, стремящимся попробовать еще разок встать в строй повышающих продуктивность селф-менеджеров, и его попытками нащупать траектории субъективации с иной тактикой заботы о себе, позволяющей найти персональный стиль жизни на новый лад. Игра истины разворачивается на тех регистрах, в которых правдивость оказывается сугубо внутренним критерием того, как именно человек принимает решение в конкретной ситуации и каковы последствия этих решений. В этом аспекте эстетика существования сливается со специфически понятой этикой, сближающей ее с теми экзистенциальными ракурсами осмысления заботы, которые встречаются, в частности, у Мартина Хайдеггера, Макса Шелера или других мыслителей феноменологического направления, описывающих специфическую структуру внутреннего переживания истины[323].

Мишель Фуко в серии лекций 1982 года, прочитанных в университете Торонто, исследует тематику сложных отношений между субъектом, властью и истиной[324], осмысляя тему субъективации как процесса, в котором происходит нечто такое, что связывает процесс самопреобразования и то, что мыслитель называет «эффектом/игрой истины». Осмысляя философские практики поздней Античности и раннего христианства, Фуко выявляет тесную взаимосвязь между субъектом и истиной, которая разворачивается как «определенная деятельность и форма жизни»[325]. Примечательно, что, говоря об истине и практиках субъективации, Фуко подчеркивает, как сам процесс обретения внутренних качеств посредством философской жизни обнаруживает, что эффект истины выходит далеко за пределы сугубо интеллектуальных штудий или диалогов. Упоминая Сократа как автора того самого вопрошания о заботе о себе, мыслитель подчеркивает, что именно в его чертах характера и том, каким человеком был любитель диалогов на афинской агоре, просвечивается специфика взаимосвязи заботы о себе, определенных духовных практик и тех внутренних самопреобразований, результатом которых и было конституирование субъекта.

Выражая истины о том, что я делаю или думаю («говоря правду»), «Я» представляет собой определенное отношение к себе. Форма субъективности, которая возникает, зависит от «игр истины», которые являются действующими во «мне», через и вокруг «меня»[326].

В частности, эта сложная система отношений между субъектом и истиной может разворачиваться в некоем акте признания тем или иным человеком в том или ином культурном контексте. Выгоревший субъект достижений может заниматься самостигматизацией и уверять себя и окружающих, что он не справился с поставленной им самому себе задачей саморазвития. Его проект самореализации провалился, и возникающий на этой почве внутренних переживаний и событий, повлекших эти переживания, ценностный кризис свидетельствует о некой правде, которую сам субъект себе сообщает. Однако в «конструировании правды» присутствуют те самые существующие условия, позволившие возникнуть такому стилю рефлексии и такому способу самоинтерпретации в состоянии выгоревшего супергероя. Сам способ субъективации, предполагающий этот стиль обнаружения себя в определенной самоидентификации и соответствующие переживания о несоответствии желанному статусу успешного субъекта достижений обнаруживают влияние особых механизмов власти, ранее детально рассмотренных. Важно акцентировать внимание на том, что сами переживания фиаско и связанных с ним других сложных чувств и состояний оказываются совершенно реальными событиями в повседневной практике существования. Растерянный индивид переживает несоответствие усвоенной идеологии рыночного общества на уровне внутреннего разрыва с той формой идентификации, которую он считал истинной и ассоциировал с собой на протяжении определенного периода жизни.

Наряду с обнаружением этой формы растерянности и увязанием в самостигматизации открывается горизонт для отказа и усвоения новых форм заботы о себе, позволяющих двинуться к «новым формам субъективации через отказ от тех форм индивидуации, которые навязывались нам ранее»[327]. Критическая работа мысли над самой собой разворачивается в пространстве ревизии усвоенных форм самоидентификации и преодолении инерции той успокоенной самопонятливости, что сопровождала повседневные практики жизни с опорой на селф-менеджмент. Управление собой изнутри проектируемого опыта потребителя представляло череду действий, усугубляющих самоотчуждение и десубъективацию упраздненного индивида. Когда речь идет о потребителе возможностей или mind worker, производство субъективности которых разворачивается как проектируемый опыт потребления иллюзий и утопических нарративов, то можно смело говорить о специфической форме внутренней нечестности, той формы неведения, в которой может иметь место стремление пребывать в незнании далеко не в сократовском смысле[328]. То, что психоаналитик Рената Салецл называет «страстью по неведению», может обретать самые разные формы и быть зафиксировано в разнообразных практиках и состояниях, когда человек склонен не замечать и не обращать внимания. Как в тех мемах: «я не скажу вам, когда… но будут знаки». Эти знаки – это ощущение жизни на пределе, растерянности, упорного движения вперед к «целям», несмотря на пачки антидепрессантов, не одну кружку кофе утром и не один бокал вина вечером ежедневно, избегание контакта с собой и попытки забыться в трудоголизме, компульсивном потреблении и других способах «решения проблем», которые усиливают то самое самоотчуждение.

Когда заново возникает вопрос о том, чтобы проявить заботу о себе и, по сути, заняться собой, то на стадии полнейшей экзистенциальной растерянности в ситуации выгорания, апатии или тревожного беспокойства в усталости от неопределенности, проблематично вообще занять хоть какую-то позицию. Самоотчуждение – это расстройство инструментов управления собственной жизнью и осмысленного репертуара интерпретаций того, как и зачем что-либо делать. Только мир, который я могу сделать своим «жизненным миром», в котором я могу обнаружить смыслы для своих действий и ценности для самоопределения, может стать полем для самореализации в самых разных контекстах. Отчуждение от мира, в котором царит хаос и бессмысленность, обнаруживает проблематичность обретения смысла и способности к самоуправлению в так понятой и переживаемой реальности. Из этого вырастает специфическая характеристика отчуждения в отношениях: это не отсутствие или отказ от связи с реальностью, а специфическая черта отношений с кем или чем-либо, когда человек встроен в систему отношений, но изнутри переживает их как чужие и вынужденные. Как нелюбимая работа, как вынужденное место пребывания, как поход на корпоративную вечеринку с коллегами, с которыми у тебя нет никаких общих ценностей и интересов.

Это специфическое самоотчуждение, высвечивающее кризис субъективации с опорой на исчерпавшие себя нарративы и способы толкования, может по инерции быть понято исключительно как необходимость наспех решить и преодолеть сложившееся положение дел поиском другого способа. Будет ли это поход к психологу на пару-тройку консультаций, чтобы «прийти в себя», или посещение мастер-класса по керамике, чтобы «разгрузить нервы», получение рецепта на антидепрессанты или погружение с головой в новый интересный творческий проект. В любом похожем сценарии практика избегания контакта с собой и обнаруженной истиной своего положения будет чередой срывов в ту форму озабоченности миром и растворения в людях, что отражают магистральные ценностно-смысловые ориентиры современной культуры суеты. Для Фуко постоянно меняющаяся игра истин и форм власти выступает константой в любую эпоху. Во времена самого Фуко утверждаемые им формы сопротивления тем или иным инструментам биополитики задавали тон критической рефлексии на тему индивидуального управления собой в качестве основного мерила самоценности. Но вот эти практики оккупированы психополитическими диспозитивами, и требуется новое усилие для преодоления инерции этой диффузной и сложно тематизируемой формы проектирования опыта, ведущего к небывалым доселе формам исключения субъекта из собственного повседневного существования.

Говоря о широком репертуаре техник себя и разнообразных нарративах, представленных на рынке услуг самопомощи в наше время, мы застаем себя уже в качестве по умолчанию проектируемых потребителей возможностей, которым предлагаются те или иные способы позаботиться о себе, не меняя саму форму потребительского поведения в качестве базовых настроек по умолчанию. Укрепление самоотчуждения может случиться и в формате поисков решений в традиционных религиях, в обретшим второе дыхание стоицизме или нейробуддизме в практиках осознанности. Рационализация невроза вполне может укрепиться в кабинете у психотерапевта, а тревожность усугубиться на благостном ретрите на лоне природы. Тема персонального выхода из состояния самоотчуждения – в нащупывании новых траекторий субъективации на пути к своей эстетике существования – не может быть сведена исключительно к ответу на вопрос: какую практику заботы о себе из предложенных на рынке услуг помогающих специалистов и селфхелпа нужно выбрать и как это сделать?

Выражение «эстетика существования» (или «искусство существования») подчеркивает преемственность с художественным творчеством, с некой способностью чувствовать определенным образом. В студенческие времена я наткнулся на сборник стихов «На стороне вещей» французского поэта Франсиса Понжа. Меня привлекла и поразила его манера мыслить и писать. Речь шла о самых будничных вещах и событиях, которые случаются в повседневной жизни. Однако Понжу удавалось продемонстрировать особую манеру видеть вещи нетривиально. Называя свой стиль стихосложения предметной поэзией, автор практиковал особую форму поэтического мышления, в которой предметы вроде устрицы или гвоздики оживали и обретали фактуру. При чтении, строчка за строчкой, восприятие буквально обретало запах, вкус и аромат, несмотря на то что это были лишь слова на бумаге. В этой манере видеть обычные вещи как необычные, писать о них в уникальном стиле и воплощается талант поэта. Экстраполируя эту историю на широкое поле практик, имеющих отношение к эстетикам существования, можно говорить о специфических формах жизнетворчества, разворачивающихся не только на рациональном уровне принятия определенных решений и осмысленного управления своей жизнью, но и на уровне восприятия, воображения, способностях чувствовать и переживать само время жизни иначе.

Искусство существования разворачивается в практиках повседневной жизни не только в манере заботы о себе, в преобразовании себя и формировании нового опыта отношений с собой и другими людьми. Это не сам факт формирования новых убеждений и способов интерпретации, но ревизия на уровне процесса переживания собственного существования. Превратившись в выгоревшего супергероя, субъект достижений обнаруживает себя в состоянии отчуждения от собственной жизни и нарушенного контакта с собой. По мере восстановления этой связи он перестраивает саму фактуру внутреннего переживания повседневного существования. Это формирование нового модуса субъективации, отличного от того, который стал основанием для экзистенциального провала в состояние апатии и безнадеги. Восстанавливая себя в качестве желания, обретая новые интересы и увлечения, обнаруживая какие-то новые черты и качества жизни, которые до этого были за пределами восприятия, в гонке достижений индивид настраивает самого себя на иной стиль жизни. Такая перенастройка подобна поиску той частоты радиоволны, на которой музыка звучит особенно четко. Это действительно близко к обретению нужного звучания, которое резонирует с внутренними струнами души.

Новая модальность и путь к тому, чтобы изменить сам стиль и даже форму жизни, тесно связаны с внутренней честностью. Той формой честности, которая требует внутреннего мужества, принятия бессилия и готовности «мочь-не-мочь» жить так, как прежде. Парадоксальным образом сама логика и способ субъективации субъекта достижений противоречат возможности перейти в тот статус, где себя обнаружит субъект заботы о себе, стремящийся к достаточно хорошей жизни. Трансформация и путь самопреобразования в новой эстетике жизни начинаются в этой настройке на живой контакт с самим собой и готовность к «честному разговору с самим собой», и в особенности с теми заглушенными и неуслышанными частями собственного «Я», которые становятся способом изменения модуса субъективации и обретения нового стиля жизни.

Эстетика существования предполагает реформацию повседневных практик, самой рутины жизни. Формирование новых образов мысли и системы убеждений, позволяющих производить интерпретацию себя и совершать на ее основе те или иные решения, лишь одна из задач для становления на путь творческого отношения к своей жизни, которым руководит стремление объединить заботу о себе и творческое отношение ко всему, что происходит день за днем. Недавно смотрел документальный фильм о студии Ghibli Хаяо Миядзаки и, пока камера двигалась в пространстве самой студии, размышлял о той манере рисования, которую практиковали японский мэтр анимации и его коллеги по цеху. Рисование одной сцены могло занимать годы. И это во многом была повседневная практика прорисовки деталей, в которой творческий процесс и рутинное повторение переплетались в сложную комбинацию действий, переживаний и решений у каждого из работников. В этой детализации, близкой в чем-то к созданию дзенских мандал из цветного песка, разворачивалась практика определенной аскезы, фокуса внимания на процессе и той тихой и незаметной творческой активности, в которой из ничего создаются новые формы. Упоминание творческого процесса проживания художественного опыта вновь и вновь возникает на страницах этой книги по той причине, что через эти аналогии можно ухватить ту магистральную интуицию, которую я стремлюсь развернуть в переосмыслении ряда идей Фуко в отношении темы эстетик существования.

Обилие заготовленных нарративов и практик самопомощи постоянно оккупирует внутреннюю жизнь и располагает просто взять на вооружение что-то из имеющихся техник себя, как-то приладить их к собственной жизни и стать стоиком или коммунистом, феминисткой или веганом, начать прокачивать личный бренд или двигаться на всех парусах к успешному успеху, прочитав какое-то модное пособие по селфхелпу. Но идея Фуко, осмыслявшего судьбу эстетик существования в нашу эпоху, заключалась как раз таки в определенном сопротивлении инерции существующих практик субъективации как того, что нормализует и укрепляет новые формы власти[329]. Преобразующий себя и заново обретающий контакт с самим собой субъект заботы о себе, независимо от того, практикует ли он собственную рефлексию и духовные упражнения, удалось ли ему встретиться с вопрошанием от кого-то, напоминающего Сократа, или же с глубокомысленным молчанием на очередной онлайн-встрече с психотерапевтом, – эти и другие события, встречи, внутренние инсайты или фрустрации от их отсутствия могут стать условием для возникновения иного качества присутствия в своей собственной жизни.