Цифровая среда гипертехнологического общества предстает в повседневной жизни обывателя как хаос фрагментарного опыта, в котором возникают ситуативные «решения», подчиненные логике диспозитива солюшионизма. Мудрые лайфхаки и гайды, модные курсы и рекомендации «читать побольше книг и развиваться» оторваны от индивидуального контекста существования и направлены на усиление потребления, как и все остальные траектории психополитического управления внутренней жизнью и поведением субъекта достижений. Фон всего этого разнообразия – «у любой сложной проблемы есть одно простое (неправильное) решение». Однако именно обилие простых решений помогает не сойти с ума невротизированному обывателю, укорененному в магическом мышлении, негативной нейропластичности и готовности наступать на одни и те же грабли до бесконечности, потому как реальное положение дел слишком сложно для понимания, а груз бремени жизни наугад слишком невыносим.

Технологии проектирования потребительского опыта могут быть долгими стратегиями, в которые потребителя втягивают с ранних лет жизни. Например, кейс Nestlé в Японии с их сладкими кофейными батончиками, направленными на многолетнее формирование привычки к кофейному вкусу и последующему росту продаж продукции компании. Волшебный Санта-Клаус от корпорации Coca-Cola поработил воображение потребителей вообще по всему миру. Стратегии проектирования упраздненного индивида, утопающего в пучине самоотчуждения и потребительской гиперстимуляции, противостоят «простым решениям», которые якобы должны привести субъекта достижений к успеху и счастью. Но, как было показано выше, такие стратегии скорее приводят к выгоранию и ощущению полнейшего фиаско в проекте самореализации.

Техногностицизм как фон жизни всякого, кому выпало жить в эпоху текучей современности, разделяет людей на две группы. Технократическую элиту, владеющую платформами и пониманием устройства цифровой среды со множеством нейросетей, алгоритмов и других технологических инноваций в сфере инженерного разума, и многочисленную армию обывателей, видящую в нейроагентах новых шаманов, коучей и психологов, которые в любой ситуации дадут ответ на любой вопрос, расскажут, как приготовить что-то на скорую руку, и составят астрологический прогноз и план идеальной жизни на много лет вперед.

Бруно Латур говорит о том, что эволюция социальной жизни происходит как процесс технического усложнения. Комплекс различных дискретных переменных образует сложную сеть повседневных взаимодействий людей и технических объектов, обладающих все большей агентностью (как в случае с нейросетями и роботизированными технологиями производства)[299].

Повседневность – не поток рутинных практик, а ассамбляж дискретных, связанных друг с другом отрезков деятельности: лекция, перекур, поездка в офис, ужин в ресторане, поход в гости, просмотр сериала, написание поста в социальной сети[300].

Повседневные практики жизни в эпоху текучей современности побуждают субъекта заботы о себе к усложнению картины мира. Это становится уже не просто вынужденной мерой или экзотической причудой в духе тех, кто по какой-то причине выбрал погружение в психоаналитическую традицию имени Жака Лакана или в изучение каких-то непопулярных сфер знаний. Теперь это нечто вроде инстинкта самосохранения, с одной стороны, а с другой, необходимое условие рационального управления собственной жизнью с осмысленным целеполаганием и пониманием ответа на вопросы «зачем я это делаю?», «куда я иду?» и «насколько это мой собственный выбор?».

Субъект заботы всегда располагается на перекрестках многочисленных продуктовых маршрутов и шума сториселлинга, будучи растворенным в озабоченности миром. Это исходная точка, откуда ему предстоит выбираться к освоению тех техник себя, которые позволят осуществлять заботу о себе и реализовывать свои желания. Когда Фуко осмысляет культуру себя в позднеантичный период и детально рассматривает технологии себя, использованные стоиками, эпикурейцами или в раннехристианский период, то он пишет о совсем другой эпохе и других формах жизни. Современные техники самопомощи, широкий репертуар которых предлагается на рынке духовных, терапевтических и других помогающих практик, интегрированы в жизнь держателя смартфона, повседневные практики которого существенно отличаются от жизни до наступления эпохи текучей современности. Выбирая утренние медитации или чтение буддийских сутр, расклад карт Таро с помощью ChatGPT или регулярные встречи с психологом или коучем, человек продолжает существовать в сложном гиперкультурном пространстве, где любое из предложенных решений не отменяет необходимости искать еще множество других ответов на иные вопросы, начиная с того, как разобраться с обновлениями на смартфоне, заканчивая тем, как жить после наступившего выгорания, продолжая нести бремя жизни наугад и пытаясь обрести внутреннюю опору для присвоения интерпретативного суверенитета.

Гипертехнологичная среда текучей современности неоднородна и гетерогенна в самых разных своих аспектах. Ее можно представить как ветвящуюся ризоматическую структуру, внутри которой динамика выбора техник самопомощи представляет собой континуум, от проектируемого опыта упраздненного индивида, усугубляющего его самоотчуждение, до тех инструментов самопомощи, которые гипотетически могут содействовать движению субъекта заботы о себе в сторону персонального искусства существования. Не случайно один из идеологов поведенческой экономики Ричард Талер настаивает на подталкиваниях (вполне возможно, изначально из вполне искренних, хотя и предельно наивных побуждений) неразумного и плутающего в многообразном хаосе возможностей обывателя. Подталкивание должно якобы помочь совершить нужный выбор. Но проблемы контекста и индивидуальной ответственности за принятое решение при всех попытках гуманистически настроенных патерналистов от экономики не избавляют наивного обывателя от рисков совершить ошибку и двинуться по пути выгорающего супергероя, охваченного манией достижений в логике производства субъективности, которая окутана сетями психополитического управления.

Широкая вариативность того, как именно разворачивается взаимодействие человека и различных технологий, с одной стороны, и использование тех или иных технологий себя в контексте заботы о себе, с другой, представляет собой сложную динамическую конфигурацию человеческих и нечеловеческих агентов, от простых гаджетов до смартфонов и нейросетей. Человек запускает приложения для медитации или бота-психолога столь же часто, как он обращается к реальному помогающему специалисту или читает стоиков в бумажном варианте, делая заметки на полях. Технические возможности позволяют людям организовывать сетевые сообщества и присоединяться к ним – от кружков по интересам до гражданского активизма в политических протестах. Благодаря технологиям люди могут кооперироваться, несмотря на локации и колоссальные физические расстояния, а также перемещаться для выбора подходящего места жительства или тех, с кем хотелось бы разделить тот или иной опыт. Все это и многое другое стало возможным благодаря техническим инновациям и вносит свои коррективы не только в контексте усиления власти надзорного капитализма и психополитического управления внутренней жизнью человека.

Современная креативная экономика все более усложняется. Технологии производства различных продуктов и сервисов требуют от создателей нетривиальных инновационных решений и когнитивных усилий. Это напрямую связано со сложной динамической архитектурой производства субъективности, вокруг которого и разворачивается все многообразие проектирования потребительского опыта. Здесь мы сталкиваемся с амбивалентностью происходящего в попытках распаковывать различные технологические контексты в осмыслении как культурного ландшафта текучей современности, так и в осмыслении того, как субъект заботы преодолевает инерцию статуса упраздненного индивида в череде подталкиваний к принятию тех или иных «простых технических решений», стремясь обрести интерпретативный суверенитет и управлять собой. С одной стороны, левые критические теоретики справедливо замечают усиление тенденции перехода от когнитивного капитализма к технофеодализму[301], но, с другой стороны, общество сингулярностей предлагает широкий репертуар для выбора того стиля жизни и тех практик самопомощи, которые укрепят экзистенциальный статус-кво субъекта заботы о себе.

Неофеодальное цифровое крепостничество расширяется по мере перехода от капитализма платформ[302] и надзорного капитализма[303] к тем формам эксплуатации, которые разворачиваются по мере технологического сопровождения не только проектирования потребительского опыта, но и сектора гиг-экономики, содействующего увеличению армии прекариев-должников, привязанных к агрегаторам заказов, с полнейшей социальной незащищенностью. «Жидкие» контракты и техническое закрепощение курьеров, таксистов и селлеров на маркетплейсах дополняется корпоративными репрессиями офисных работников требованием быть проактивными, а если сотрудник выгорел, ему советуют использовать разные техники самопомощи, например бесплатные психотерапевтические сессии, или участвовать в корпоративной программе по развитию осознанности для работников (как в Amazon).

Однако подобный крен в демонизации новейших технологий, как и любая крайность, создает ощущение нарастающей паранойи и неготовности искать более сложные решения не менее сложной проблемы. Сетования Хана[304] и Агамбена[305] по поводу смартфонов напоминают страдания луддитов, некогда увидевших в станках на заводах воплощение темных сил. Но любая ситуация всегда имеет разные стороны. Я пишу электронную музыку уже больше 10 лет. Это хобби, которое не было возможным без ноутбука, сложнейших технологий музыкального производства музыки на компьютере, знаний о синтезе звука, владении музыкальными инструментами и техническими навыками для написания треков достаточно хорошего качества. Использование подобных технологий существенно отличается от чтения бумажной книги или ведения дневника нарративных практик в контексте самопомощи. Так же как возникающие в интернете сообщества требуют понимания в создании контента, привлекающего заинтересованных людей. Мне когда-то попалось сообщество «Лаборатория ненужных вещей», в которой были шикарные лекторы по самым разным направлениям, от философии Гераклита до древних легенд и сказаний Ирландии и упомянутых ранее сирийских мистиков. Сообщество крайне немногочисленное не потому, что к этим темам нет интереса. То же «Правое полушарие интроверта» при более грамотной маркетинговой стратегии привлекает сотни тысяч зрителей. Эти примеры и зарисовки обнаруживают сложность и неоднозначность современных технологий в самых разных аспектах взаимодействия современного человека с ними.

Субъект заботы о себе находится в процессе реконфигурации своих отношений с миром технологий в самых разных контекстах. С одной стороны, это освоение осознанного использования социальных сетей и цифровых продуктов, с другой стороны, это осмысленный выбор техник самопомощи в контексте преодоления инерции тех способов самоинтерпретации, которые имели отношение к психополитическому управлению субъектом достижений. Техники самоэксплуатации в том типе рациональности, что утверждает селф-менеджмент в качестве безальтернативной модели отношения к себе и практикам повседневной жизни, ловко мимикрируют под инструменты самопомощи и встраиваются в многообразие продающих нарративов в инфополе. Хан, размышляя об инфократии, говорит об усилении взаимосвязи между машинным обучением и прогнозированием цифрового поведения. Прогнозирование поведения с опорой на большие данные с последующей коррекцией на основе просчитывания вариаций утверждает ту самую непрерывность технического, о которой писал Жильбер Симондон. Инфократия – как новая форма тотальности – основана на той самой кибернетической гипотезе, описанной группой «Тиккун». Философы рассуждали о системе как о стремлении к полнейшему равновесию и гомеостазу, исключающему любое недовольство и иррациональность поведения. В ней оптимизация технологического управления в цифровой среде должна привести к устранению любых политических или иных конфликтов и наступлению своего рода полнейшей удовлетворенности всех и каждого.

Вместо политики – управление системой на основе данных. Важные общественные решения принимаются с опорой на большие данные и искусственный интеллект. Политический дискурс сохранится. Однако он отойдет на второй план. Всеобщее благоденствие и оптимизация социальной системы – результат прироста данных и развития интеллектуальных алгоритмов, а не дискурса и коммуникации[306].

Однако реалии таковы, что нарастающее число растерянных и экзистенциально дезориентированных людей, истощенных морально и физически, не понимающих, как жить в новых реалиях, и накапливающих материальные долги, дополняется нарастанием разнообразных политических конфликтов, опровергающих утопические фантазии инфократов. Спроектированные потребители с сервисами и продуктами на любой вкус все еще несчастны и устали от избыточности того опыта, который им ежедневно предлагают в том числе и различные коучи, психотерапевты и прочие помогающие специалисты, а также сервисы с широким репертуаром средств и инструментов самопомощи.

В условиях сложно организованного гипертехнологического общества любые «простые» решения оказываются каплей в бушующем море текучей современности, в котором высокий градус личной ответственности и необходимости повышать толерантность к риску соседствует с нарастающей беспомощностью и негативной нейропластичностью. В таких условиях широкий репертуар средств самопомощи и техник себя уже интегрирован в токсичную стратегию психополитического самоуправления под лозунгами селф-менеджмента, изнутри которого проблематично заботиться о себе.

Неолиберальные идеологи говорят нам, что личная ответственность придает смысл нашей несчастной жизни. Но большинство из нас воспринимает личную ответственность как просто акт выживания в глубоко нестабильном мире. Это цена свободы? Если это так, то мы должны развести слияние человеческой и капиталистической свободы. <…> Заставляя граждан впитывать удары этого насилия через мифическое расширение прав и возможностей личной ответственности, капиталисты могут эскалировать насилие, не опасаясь борьбы. Самопомощь становится просто еще одним термином для саморазрушения[307].

Техники самоэксплуатации, основанные на неолиберальном типе рациональности и образующие сеть психополитических инструментов управления внутренней жизнью человека, оказываются техниками производства упраздненного индивида, нарастающее самоотчуждение которого неизбежно ведет к исключению субъекта желания, реализующего свою заботу о себе в качестве ненужного элемента тех форм непрерывной генерации проектируемого опыта, в котором бездумное счастье становится морковкой для наивных обывателей, воспринявших ценности идеологии счастья и успеха в качестве своих собственных. Субъекту заботы о себе категорически необходимо взять заботу о себе в свои руки, произведя существенную ревизию и деконструкцию ценностных установок, задающих персональную герменевтику и направляющих повседневные практики существования. Техники самости в контексте производства субъективности по лекалам неолиберального селф-менеджмента существенно и даже радикально отличаются от технологий себя, укрепляющих субъекта заботы о себе в его стремлении придавать своей жизни ту форму, которая позволяет проживать ее в контексте персонального искусства существования.

Независимо от того, какой стиль жизни выбирает субъект заботы о себе, в каком месте он проживает или собирается жить, с кем проводит свободное время и насколько это время освобождено от непрерывного когнитивно-эмоционального труда, обслуживающего новых технофеодалов, он учится изнутри различать техники самопринуждения от тех форм самопомощи, в которых ведущим мотивом является искренняя дружеская поддержка и возвращение собственной самоценности в движении к достаточно хорошей жизни. Самопринуждение в логике рыночного общества достижений отказывает этой форме жизни в праве на существование. Весь репертуар психополитических диспозитивов ориентирует человека на постоянную борьбу с самим собой, отрицая саму возможность остановиться и насладиться моментом, пережить опыт присвоения достигнутого и руководствоваться чувством меры. В этом непрерывном наращивании толерантности к риску неизбежным становится и повышение терпимости к насилию над собой и страданию. Самоотчуждение индивида день за днем нарастает, мимикрируя под стремление к благосостоянию, искажая саму идею хорошей жизни в так организуемом внутреннем опыте. Деконструкция позиции субъекта достижений и перестройка повседневных практик для присвоения себе возможности жить достаточно хорошую жизнь выводит тему заботы о себе за пределы подбора техник самопомощи из предложенного на рынке помогающих техник и услуг репертуара.

В современной терапии, основанной на сострадании, субъект заботы о себе учится отказываться от утопичных нарративов вокруг темы идеального «я» и того управления собой, в котором приходится быть себе тем школьным физруком, что, подобно отцу из сериала «Переходный возраст», ждет от сына спортивных достижений, игнорируя его особенности и желание учиться рисованию. Используя выражение «техники самосострадания», мы испытываем некоторый диссонанс, потому как сострадание представляется нам одним из чувств, возникающих при виде чужой боли, если видящий эту боль обладает достаточным уровнем эмпатии и способностью ее проявлять. Однако техники самосострадания предполагают осознанное формирование дружеского отношения к себе с использованием конкретных содействующих практик самопомощи. Подобно тому как насилие над собой и самоэксплуатация формируются в процессе впитывания токсичных нарративов рыночного общества достижений, формирование ценностных установок с ориентирами на заботу о себе и достаточно хорошую жизнь оказывается результатом внутренних действий и рефлексии, открывающих путь к тому, чтобы жить достаточно хорошую жизнь.

Используя выражение «субъект заботы о себе», я подчеркиваю активный процесс присвоения себе права жить ту жизнь и выбирать те способы ее проживания, которые отвечают жизненному контексту, ситуации и имеющимся ресурсам конкретного человека. Опираясь на прагматическое понимание верований/убеждений, выбора персонального словаря, герменевтики с опорой на свой текущий опыт и сумму эстетических предпочтений, человек в повседневном существовании осваивает интерпретативный суверенитет, чтобы начать выстраивать ту форму жизни, которая позволит ему жить достаточно хорошо. Этот процесс будет представлять собой модификацию опыта, в котором техники самоэксплуатации и опора на продающие нарративы, требующие вновь и вновь участвовать в проектируемом производстве субъективности только в качестве расходного материала, эксплуатируемого внимания, времени и иных ресурсов, будут уступать место самосостраданию, ощущению достаточности усилий и отказу от жизни на пределе ради эфемерных иллюзий или будущих привилегий. В этом процессе внутренней реформации опыта субъект во многом только и становится субъектом, который берет в свои руки управление собственной жизнью, адекватно оценивая имеющиеся ресурсы и рационально подбирая техники самопомощи для реализации своих целей или готовности допускать паузы, добровольно прерывая интервенции различных агентов, подрывающих отвоеванный интерпретативный суверенитет с последующей реализацией в повседневной жизни тех выборов и решений, которые ведут к достаточно хорошей жизни.

Современные авторы, переосмысляющие наследие Фуко в контексте его осмысления технологий себя, предлагают мыслить эти техники не столько в контексте реализации определенной нормативности – быть стоиком или буддистом или жить в строгом соответствии с христианскими нормами морали с опорой на ограниченный репертуар техник и практик вроде чтения, письма, аскетической организации телесного опыта или созерцательной жизни. Однако в современных реалиях цифровая среда для держателей смартфонов существенно меняет сами возможности для трансформации собственного опыта и жизни. В частности, возможность дистанционной работы однозначно позволяет человеку не быть привязанным к месту и исключить из своей жизни перемещение на общественном транспорте пять дней в неделю по утрам и вечерам. Стили и формы жизни современных людей более вариативны, и те техники самопомощи, которые они используют в процессе заботы о себе, не могли быть рассмотрены Фуко по причине их отсутствия в период написания им поздних текстов и финальных курсов лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в начале 1980-х годов.

Сложная организация технологической среды открывает возможности для реорганизации форм жизни современного человека, выбирающего путь заботы о себе вопреки трендам на растворение в потреблении и подчинении себя типу рациональности рыночного общества достижений. В этом контексте переосмысление техник себя – преобразующих практик в эпоху текучей современности с опорой на персональную герменевтику себя и творческий взгляд на искусство существования – оказывается адекватным ответом на вызовы времени. Это то самое поэтическое предприятие селф-дизайна, в рамках которого человек как субъект желания принимает интерпретативный суверенитет и реализует проектирование нового опыта в процессе поиска той формы жизни, которая отражает внутреннее самочувствие в текущий период жизни. Фактически в зазоре между практикой заботы о себе и выходом к личному искусству существования разворачивается новое поле для поэтизации повседневной жизни. Той поэтизации, которая позволяет жить достаточно хорошую жизнь и ощущать, что она проживается день за днем, а не утекает как вода сквозь пальцы, не оставляя даже следов и воспоминаний.