Диспозитив спиритуализма, подобно горе-врачу с листом подорожника для сильно кровоточащей раны нигилизма, пытается наспех решить проблему духовного голода и страха перед неизвестностью, наполняющего уже не тревогой, а ужасом современного человека, который потерял чувство дома в мире с украденным будущим. Расцвет постсекулярной духовности – на фоне экзистенциальной растерянности несущего бремя жизни наугад современного индивида – отражает реальное положение дел, в котором научный нарратив и достижения технического прогресса никак не отменяют духовных исканий, находящих отражение в самых причудливых формах и запросах к ChatGPT. Традиционные религии наряду с новой духовностью «денежных чакр и потоков» захватывают воображение вместе с возрождением древних магических практик вокруг раскладов карт, инициаций с измененными состояниями сознания, ретритами и медитациями. Все это многообразие пытается дать беспокойному современнику набор решений и одновременно предложить альтернативные психотерапии и «жизни по науке» способы самоуспокоения, погружающие тревожный разум в сон, не рождающий чудовищ.

Я называю этот расцвет новой постсекулярной духовности вместе с той игрой воображения, которую «Тиккун» обозначили как «волшебство спектакля», капиталистическим идеализмом. В этом идеализме многообразие продающих утопических нарративов предлагает фантастические сценарии развития персонального и коллективного будущего, то пугая, то обнадеживая растерянного держателя смартфона. В этом дивном новом мире можно слышать голоса Вселенной и рынка, набирать команду сотрудников с опорой на астрологические прогнозы и карты Таро, а также верить в возможность создания бирюзовых компаний в условиях тотальной самоэксплуатации и выгорающих в усталости от неопределенности новых супергероев.

Нарастающая иррациональность происходящего вынуждает искать новые формы и практики заботы о себе в «эпоху смуты»[290]. Субъект заботы обращается к практикам духовности в том смысле, как их понимал Мишель Фуко, комментируя тексты стоиков и других античных мыслителей[291]. Среди современной психотерапии юнгианская аналитическая психология наряду с уже упомянутыми самыми разными формами духовности, от традиционных религий до индивидуалистической духовности в духе практик осознанности и утренней йоги, говорит о категорическом несогласии с научно-технической рациональностью и как минимум неготовности современного человека ограничиться сугубо материалистическим словарем для построения персональной герменевтики и дальнейшего существования в согласии с нею.

Субъект заботы в процессе духовного поиска задается предельными вопросами о выборе ценностной аксиоматики собственного существования. Будет ли выбор ограничен научно-материалистической картиной мира и верованиями в духе Роберта Сапольски, или человеку захочется вернуться к корням и преисполниться познанием духовных скреп традиционных религий – неважно, так как это не отменяет самой экстраординарности ситуации не-алиби в бытии. Присвоение персональной герменевтики начинается с экзистенциальной заброшенности в эпоху кризиса легитимации любых форм знания и неизбежного принятия положения: всякая интерпретация верна, и всякая интерпретация ошибочна. Выбор любого словаря, каким бы внутренне обоснованным и единственно правильным он ни казался, оказывается лишь одним из множества микронарративов, независимо от древности имеющихся за каждым из них традиций или оригинальности того или иного учения. Хотите ли вы перечитывать стоиков вместе с инноваторами из Кремниевой долины или следовать кодексу самурая в духе героя фильма «Пес-призрак: путь самурая», собираетесь ли стать членом христианской или буддийской общины или будете довольствоваться индивидуализированными практиками осознанности, используя приложение на своем смартфоне, захотите разложить карты Таро и узнать свою судьбу с помощью нейропомощника – все это никоим образом не отменяет исходной точки, с которой начинается поиск способов толкования своей жизни у человека, выбравшего путь персональной ответственности в выборе герменевтики и связанного с ней репертуара духовных практик в заботе о себе.

Повседневность текучей современности соткана из микронарративов. В гиперкультурном ландшафте эпохи, начавшейся после краха больших повествований, несмотря на сетования о кризисе повествования и вездесущем сториселлинге, продолжается насыщение инфополя микроидеологиями. Различные старые нарративы и новые модные веяния рождают повестки и способы интерпретации, разворачивается многообразное социальное конструирование реальности, возникают те или иные дискурсивные режимы в политическом или частном контексте. Индивидуальные агенты или сообщества отвечают себе на вопросы, как именно быть, действовать и структурировать время в краткосрочной перспективе в условиях непредсказуемости и гибкой перенастройки всего. В текучей среде разворачивается идеологизация повседневности, где инструменты психополитического управления внутренней жизнью сочетаются со множественностью интерпретаций на основе шума микроповествований, разделяемых теми или иными людьми или сообществами.

Закат эпохи больших повествований, несмотря на растущие нигилизм и циничное отношение ко всякого рода авторитету, не убирает растолкованность повседневной жизни и практик обычных людей. Даже мировые религии, сохраняющие свою власть над многими умами, становятся микроидеологиями с таким же статусом, как и любые иные модные повестки или верования.

Некогда я обнаружил среди не переведенных на русский язык творений Бён-Чхоль Хана лекции по дзен-буддизму и предположил, что его рассуждения о созерцательной жизни, о негативности в смысле апофатического отказа от избыточности опыта насилия позитивностью вскормлены этой традицией. Однако однажды подписчик в моем телеграм-канале просветил меня, прислав ссылку на интервью, где Хан говорит, что он католик. Тут стало многое проясняться в контексте оптики «осмысления кризиса повествования», которую Хан предложил в книге 2023 года. Меня удивляло, что Хан категорически избегает говорить о Лиотаре и постмодернистском взгляде на ситуацию, наверняка у этого избегания есть причины. И вот буквально сегодня, в тот день, когда я писал эти строки, ученица прислала мне размышления психоаналитика Джоша Коэна[292] о Хане, и там было упоминание о специфической меланхолии у немецкого мыслителя.

Писательский голос Хана меланхоличен во фрейдистском смысле – он запечатан внутри собственной скорби[293].

Ирония заключается в том, что такое меланхолическое сетование о кризисе повествования и категорический отказ рассматривать случившееся как то, что происходит в ситуации текучей современности после краха больших повествований, описанных несколько десятилетий назад Лиотаром[294], оказывается вплетено в биографию верующего католика. Хан не хочет принимать реальность, в которой некогда большое повествование, отсылающее к библейскому нарративу, стало одним из множества микронарративов. Это аналогично тому, как не хотят принимать реальность ортодоксальные марксисты, сталкивающиеся с тем, что левая повестка стигматизируется и оказывается всего лишь одним из верований в череде самых разных интерпретаций реальности эпохи текучей современности. Философская оптика Хана пронизана этой ретротопической меланхолией, в которой автор не может отпустить ушедшее и продолжает критиковать настоящее в духе риторики «раньше было лучше». Это сетование в упоенной критике настоящего словно уводит нас в гнетущую ностальгию с горьким привкусом меланхолии. И тут уместно привести слова Фуко из одного его интервью:

Хорошо ощущать ностальгию по отношению к некоторым периодам, лишь бы это было способом поддерживать обдуманные и позитивные отношения с настоящим. Но если ностальгия становится причиной агрессивности и невосприимчивости к настоящему времени, то тогда от нее надо избавляться[295].

Мир текучей современности – повседневность, сотканная из множества интерпретаций и верований. Я понимаю верования в данном контексте в духе философии прагматизма. Кризис легитимации знания, случившийся с крахом больших повествований, задававших метафизическую аксиоматику любым убеждениям в духе классической философии или науки, предложил плюралистическую реальность и культурный релятивизм в качестве единственной честной оценки происходящего, где всякий берущий ответственность за свой интерпретативный суверенитет решительно выбирает тот или иной словарь, понимая произвольность выбора, и готов согласовывать свое поведение с выбранной герменевтикой, однако прекрасно осознает, что другие могут поступить иначе, как и он в будущем. Как-то на одной из конференций, посвященных аналитической философии сознания, Ричард Рорти, чей доклад был последним, предложил всем присутствующим коллегам-докладчикам, излагавшим свои концепции и теории сознания, отказаться от утопической затеи прояснить ответ на вопрос «что же такое сознание?». И просто принять тот факт, что их дебаты – это дебаты о словарях. Нечто подобное происходит, например, в различных сообществах помогающих специалистов. Есть психоаналитики эзотерической направленности, погруженные в штудии семинаров Жака Лакана, есть высокодуховные сторонники юнгианского анализа, есть те, кто пытается сохранить верность достижениям движения антипсихиатрии и стремится заполнить экзистенциальный вакуум обнаруживших у себя ноогенные неврозы по методу Виктора Франкла. У каждого будет своя аксиоматика и система верований, так же как она будет у ревностных адептов нейронаучной интерпретации человека в духе популярного биолога Роберта Сапольски[296] или кружков отечественных популяризаторов науки Александра Панчина и Аси Казанцевой[297].

Подобно тому как научные нарративы или микроповествования, связанные с нынешним статусом традиционных религий, оказываются в поле верований, задающих фреймирование в способах толкования реальности у тех или иных групп, политические идеологии также оказываются примером того же. Некогда религиозный мыслитель Николай Бердяев, рассуждая об истоках русского коммунизма, предлагал мыслить учение марксизма как в некотором смысле кальку с христианской эсхатологии. Учение о построении «светлого будущего» задавало восприятие мира в той телеологической перспективе, что и ранее библейский нарратив. Однако любые политические и религиозные течения, некогда имевшие статус больших повествований, теперь оказались среди разнообразных микроповествований со своими сторонниками и противниками, предлагающих интерпретации реальностей и сценарии проживания частной жизни конкретными людьми в новых реалиях.

Субъект заботы в эпоху текучей современности, осознанно выбирая интерпретативный суверенитет в условиях многообразия интерпретаций реальности, обречен определять, какова будет духовная аксиоматика в принятии им решений в повседневной жизни. Это сугубо прагматический поворот в экзистенциальном выборе того, как именно мыслить, понимать и толковать свое бытие-в-мире. Бежать в меланхолическое сетование о кризисе повествования или возрадоваться возможности жить свою жизнь так, как нравится, отказаться от идеи свободы воли, веруя в фатум стоиков, припорошенный нейронаучными открытиями, или вдохновиться Сартром и переоткрыть пафос экзистенциализма с его «человек – это проект собственного существования»? Любая из интерпретаций, которая заложит фундамент личных убеждений и основы персональной герменевтики для последующего выбора стратегии заботы о себе, будет определять поведение человека и характер его внутренней жизни. Так или иначе, это будет выбранный словарь и стиль языковой игры, в которой развернется набор индивидуальных предпочтений в отношении самых разных вещей, от выбора еды до принятия решений о том, заводить ли семью и детей.

В религиозный период своей жизни, когда я сначала учился, а затем преподавал в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете и пел в церковном хоре, был эпизод, когда я побывал и немного пожил в православном монастыре. Вся монашеская рутина в течение месяца была частью моего повседневного опыта. Я не собирался оставаться там насовсем, но мне было ценно испытать это на себе. Ежедневные богослужения в храме, чтения Псалтыри в прекрасной акустике храма, четко выстроенная рутина чередования труда и молитвенных практик, которая позволяет избавиться хотя бы ненадолго от порой утомляющей необходимости ежедневно думать о том, что и как ты будешь делать дальше. Эта практика реально существующей монашеской жизни категорически отличается от возникшего недавно модного тренда среди зумеров, получившего название «монастыринг». Между трудничеством, то есть давно существующей в православной традиции практикой, и монастырингом все же есть разница. Обычно на трудничество приезжают люди, у которых уже сформировано представление о духовной жизни, в то время как для непосвященных молодых людей время, проведенное в монастыре, может быть просто аналогией глэмпинга и новым опытом в духе своеобразного туризма[298]. Однако у многих отсутствует понимание духовного контекста пребывания человека в монастыре, связанного с усвоенной персональной герменевтикой этой традиции и готовностью вести аскетический образ жизни, радикально отличающийся от гедонистических ценностных установок современного потребителя впечатлений.

Еще один кейс издания популярных книг в духе «Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости». Кликбейтный заголовок призван скрыть от читателя правду о том, что под сирийскими мистиками понимаются Отцы Церкви и православные монахи первого тысячелетия нашей эры. Этот кликбейт создает ауру эзотеризма, вызывая ассоциации с новой духовностью и разнообразными практиками, будь то связи с астралом и голосами Вселенной под воздействием волшебных грибов. Однако это вплетение в логику индивидуализированной селфхелп-литературы, не предполагающей глубокое погружение в религиозную жизнь, а ограничивающей повествование чем-то вроде модных лайфхаков от популяризаторов стоицизма, вызывает вопросы к авторам текста и мотивам, ими двигающим.

Духовные традиции и любые нарративы, задающие возможные ответы в контексте метафизических вопрошаний современного субъекта заботы, оказываются вплетены в рыночное общество и проектирование потребительского опыта, где различные практики духовности неразрывно связаны с диспозитивом спиритуализма. Пару лет назад я готовил материалы для ролика про практики осознанности, которые стали, по выражению Славоя Жижека, новой идеологией позднего капитализма. Осознанность на продажу стала одним из ярких трендов индивидуализированной духовности, позволяющей отказаться от любого коллективного действия, гражданского активизма и политического протеста с помощью благостной утренней медитации под пение птиц из наушников и успокаивающего голоса из модного приложения, призывающего собрать мысли внутри себя и сосредоточиться на внутреннем мире, потому как «все проблемы в голове и от нервов». Копая глубже, мы обнаруживаем, что связь с дзенской медитацией в ее «техническом» аспекте начинается и кончается на этом. Критики практик осознанности обращают внимание на неолиберализацию этой формы духовности и отказ от того, в каком контексте эта практика зародилась. Не только учение, но и жизнь в монашеской общине оказывается фоном медитативных практик в буддийских монастырях в рамках этой духовной традиции.

Субъекту заботы, опираясь на добровольно выбранный интерпретативный суверенитет в его персональных духовных поисках, придется производить деоккупацию своих духовных потребностей и запросов от влияния диспозитива спиритуализма. Спиритуализм вплетен в логику психополитического управления, исключающего духовные искания за пределами рынка и позитивной духовности, которая предполагает ориентацию на любые типы духовных практик, интегрированные в экономические реалии рыночного общества. Выберете ли путь меланхолического религиозного романтизма в духе Хана или жизнь в монашеской общине с дзенскими медитациями; станете ревностным сторонником психоанализа Юнга или Лакана; уйдете в лес, взяв с собой только книжку Юнгера, или решите, что должны посвятить себя борьбе за права животных и экоактивизму с опорой на идеологию анархизма, – в любом из этих случаев будет присутствовать сложная развилка, где субъект заботы балансирует между искренним поиском того типа духовных практик и связанных с ними способов самоинтерпретации, которые отвечают внутреннему, глубоко экзистенциальному запросу и тем сценариям, что присутствуют и постоянно появляются на рынке духовных услуг наряду с различными пси-практиками и селфхелп-инструментами в рубрике «Популярная психология и саморазвитие». Но, так или иначе, только сейчас, в эпоху текучей современности, у человека появился настоящий шанс найти что-то свое и присвоить возможность заботиться о себе с опорой на личный интерес и эстетический вкус.