Диспозитив креативности оккупирует пространство возможностей для творческого проектирования своей жизни с опорой на свершившееся порабощение воображения диспозитивом перформативности. Чары спектакля устраняют границу между иллюзией и реальной перспективой для реализации смелых желаний и фантазий с учетом ограниченности ресурсов и способности к риску. Предлагая якобы широкую «свободу выбора», культурный ландшафт капитализма возможностей оказывается полностью сосредоточен на растворении всего репертуара повседневных практик частного существования в контекстах работы и потребления. Утопический сториселлинг задает рамку того, что можно и должно сметь, распоряжаясь возможностями управления жизнью и проектирования опыта у субъекта достижений. Креативность в обществе сингулярностей становится таким же предписанием, как и саморазвитие с наращиванием проявленности перформативной аутентичности. Однако в этой логике самопринуждения само пространство жить иначе оказывается под угрозой, как и любая творческая активность, которая якобы должна так или иначе оказаться либо способом увеличить монетизацию своего скрытого потенциала, либо содействовать тому, чтобы другие стали жертвами очередного модного креатива и были втянуты в следующий виток потребительской активности.

Субъект заботы, освобождающийся от роли потребителя возможностей, нуждается в реанимации понятия виртуального/возможного для последующего осмысления проектирования и формирования нового опыта в режиме селф-дизайна. Я сознательно использую именно это словосочетание, потому как через наполнение его новыми смыслами буду противопоставлять его дизайну потребительского опыта (customer experience design), выступающему основным орудием креативной и сервисной экономики в эпоху текучей современности. Проектирование опыта потребителя возможностей, умноженное на влияние психополитического управления через рассмотренные ранее диспозитивы, образует ткань повседневной жизни упраздненного индивида. Начало освобождения из-под этой формы власти располагается в переосмыслении понятия возможного и дальнейшем понимании того, что значит реализация возможности в персональном селф-дизайне.

Моя супруга много лет назад работала в обычном фитнес-зале. Проводила индивидуальные и групповые тренировки, получала нормальную для этого вида деятельности зарплату, однако ее интересовала двигательная терапия, функциональная неврология и другие аспекты коррекционно-реабилитационной работы, для которой пространство тренажерного зала не совсем подходило. В силу обстоятельств ей пришлось завершить сотрудничество с тем местом работы, и она находилась в кризисе, недоумевая, куда и как двигаться дальше. Видя ее трудности, я предложил ей поменять фокус и рассмотреть вообще другой способ реализации себя в профессии. Помню, как сказал ей, что нужно переходить в другую локацию и совсем по-другому делать то, что она делала раньше. У меня была на примете йога-студия, в которую мы и направились. Сейчас я спросил, что она чувствовала тогда, и она сказала, что была в шоке и доверяла мне, хотя чувства говорили ей, что она совершает «прыжок веры», бросаясь в бездну неизведанного. После этого началась перестройка не только профессиональной, но и других сфер жизни, которые отражали путь наших внутренних изменений в направлении достаточно хорошей жизни.

Говоря о возможности, можно попасть в ловушку рассуждений в духе любителей инфобизнеса, бесконечно читающих свои мантры: «победи свой страх» и «выйди из зоны комфорта» ради «лучшей версии себя». Вся эта ересь не имеет никакого отношения к нарциссическому ажиотажу вокруг ощущения собственного всемогущества и реалий капитализма возможностей, стремящегося в очередной раз развести вас в лотерее и втюхать какой-то продукт в рассрочку. Реальные возможности выводят к горизонту планирования, в котором субъект заботы расстается с фантастическими представлениями о мире и учится различать то, что действительно может быть реализовано, в отличие от очарования фантазмом спектакля с последующими ментальными проблемами.

Брайан Массуми, осмысляя тему виртуального, настаивает на том, что оно относится «сугубо к формообразующему измерению реального»[282]. Оккупация спектаклем темы виртуальной реальности и производство утопических нарративов в капитализме возможностей подвергает девальвации саму идею потенциала как физической характеристики объектов и способности творчески раскрыть то, что действительно может быть раскрыто.

Приведу пример в качестве начальной иллюстрации и подступа к прояснению темы. Со мной недавно приключился казус. Я потерял очки (спойлер: как выяснилось позже – нет). Три дня мы с супругой переживали об утрате любимых очков, которые купили в Стамбуле во время поездки. Это были прикольные дизайнерские очки, в которых при дополнительном реквизите я был похож на героя фильма «Леон». Мы подняли на уши владельцев трех кофеен, в которых, по нашему предположению, очки могли быть забыты. Мы остро переживали потерю, просто потому что вещь была эксклюзивная и очень дорога сердцу. И вот спустя три дня я случайно задел стоявший на проходе зонтик и с удивлением обнаружил, как из-за него выпал футляр с теми самыми очками. История этой мнимой утраты напрямую связана с дальнейшим рассуждением о связи между возможностью и переживанием того, что происходит. Очки были на три дня потеряны, и я с ними уже внутренне попрощался, был расстроен, действительно переживал все то, что переживают в связи с утратой. И потом был невероятно рад, когда пропажа неожиданно обнаружилась.

Сложные отношения между возможным и реальным не ограничиваются только тем, что нечто, кажущееся вероятным, оказывается лишь разыгравшейся фантазией или чрезмерной и необоснованной тревогой о будущем. Здесь целый ряд сложных контекстов, распаковка которых может пролить свет на то, что именно происходит в эпоху текучей современности с человеком, который борется за то, чтобы отвевать право быть субъектом заботы о себе, реализующим свои желания, и перестать быть проектируемым потребителем, которого вновь и вновь разводят на деньги, обещая нечто a priori несбыточное в качестве якобы реально возможного.

Потребитель возможностей, становясь потребителем иллюзий под волшебными чарами спектакля, утрачивает связь с контекстом своей жизни. В период сильного стресса в нас пробуждается магическое мышление, и внутренняя жизнь превращается в поле детских фантазий с верой в чудеса, голоса Вселенной или благословение звезд. Ушлые инфомошенники-скамеры и прочие продавцы воздуха удачно манипулируют сознанием наивного обывателя, обещая неслыханные богатства в обмен на цифры-явки-пароли от банковской карты. В том или ином случае волшебство спектакля очаровывает, заставляя человека разумного отказываться от своей рациональности ради радужных, хотя и откровенно сомнительных перспектив. Когда я говорю о чередовании состояний между потребителем возможностей и риск-менеджеров с низкой способностью к риску, то есть отсутствием каких-либо капиталов, то это не вошедшие в средний класс и слабо адаптированные к гибким быстрым трендам прекарии-должники, застрессованные по самое «не хочу», еле сводящие концы с концами и продолжающие потреблять большими порциями иллюзии. Все иллюзии, в свою очередь, ложатся на благодатную почву сильнейшей негативной нейропластичности с сопровождающим его магическим мышлением. В этом сюрреалистическом пространстве проблематично провести границу между реальным и фантастическим, галлюцинаторным и здравым, тем, что может случиться, и тем, что лишь отражение полубредовых фантазий – своих или кем-то навязанных.

Хаос сторителлинга разрывает эту контекстуальную связь между тем, что есть, и тем, что может быть в будущем. Порабощенное воображение потребителя возможностей лишает способности опираться в проектировании собственной жизни на то, как могут разворачиваться события и как отличить реальные перспективы от очередного потребления иллюзий под позитивные аффирмации «ты можешь все». Нет, никто не может все, и с большей долей вероятности большинство может достаточно мало, и не везде, и не всегда. Ограниченные ресурсы, меняющиеся обстоятельства, вероятные риски в материальном или ментальном плане, обременения в виде обязательств перед другими людьми и множество иных факторов образуют сложную динамичную среду, в которой принятие решений, ведущих к реализации вообразимого ранее и задуманного в качестве цели, оказывается в уже стесненных обстоятельствах, для которых недостаточно просто «поверить в мечту» и «услышать голос доброй Вселенной».

Виртуальное как возможное и вероятное связано с умением отделить собственное восприятие от навязчивых продающих образов, лишенных способности мечтать и осмыслять самостоятельно. Субъект заботы становится креативным дизайнером собственной жизни, освобождаясь от идеологизированной внутренней диктатуры, направляющей жизнь в насильственное самопринуждение к тому, чтобы быть субъектом достижений и представлять свою жизнь так, как это принято у людей, ориентируясь на сториселлинг в их соцсетях. В связи с чем приведу и далее прокомментирую пассаж из текста Массуми, в котором он утверждает связь между виртуальным и актуальным иным образом:

Открывающаяся возможность состоит в том, что вопрос о виртуальном, когда он подобным образом соединяется с вопросом о восприятии, побуждает переосмыслить место абстракции в нашей жизни. Выходит, что нельзя попросту противопоставить абстрактное конкретности опыта или механически встроить его в рамки альтернативы искусственного и настоящего (реального) – как если бы у искусственного не было собственного модуса реальности. Непосредственным предметом становится не эпохальная битва между искусственным и настоящим, но скорее формирующие отношения между виртуальным и тем, что появляется на самом деле (actually). Проблемой становится отношение виртуального к актуальному как тому, что принадлежит восприятию[283].

Привычное словоупотребление «виртуальная реальность» ассоциируется именно с цифровой реальностью, наполненной продающими или иными образами, и с реальностью дополненной, в которой также могут быть представлены креативные достижения гейм-дизайна для любителей пережить особенный опыт, не покидая пространство собственной комнаты. И в том и в другом значении мы имеем дело скорее с отрывом от того, что реально в физическом смысле слова, и видим в виртуальном возможность для различных форм эскапизма, от тапанья хомяка до погружения в мир грез через чтение художественной литературы или в сериальный запой на выходных по случаю выпуска новинок от Netflix. Однако мысль Массуми раскрывает нам связь между виртуальным и актуальным в контексте связи между восприятием и воображением. Воображаемая жизнь Рипли из упомянутого ранее сериала – это продукт художественного воображения книги, но реальные изменения в жизни моей супруги – это актуализация виртуального, которого могло бы и не быть. Проектирование нового опыта и соответствующая творческая активность, с этим связанная, начинается с готовности смотреть на вещи иначе, вопреки тотальному сториселлингу, который, по мысли Хана, лишает нас самой возможности реализовать иные формы жизни[284].

Непрерывное обучение с использованием метода кейсов и возможность за секунду получить краткое содержание любого информационного источника от нейросетей буквально испепеляют работу воображения и абстрактного мышления. Бесконечная генерация трендов, образов и других атрибутов проектирования потребительского опыта устраняет субъекта, представляющего собственную жизнь без опоры на имеющиеся предложения на рынке. Селф-дизайн начинается именно с эмансипации способности мечтать и готовности к реализации заботы о себе.

Несмотря на пестование всего аутентичного и уникального в обществе сингулярностей, реальность «не-алиби в бытии»[285] и способность быть «учеником неожиданностей»[286] оказываются под большим вопросом. События жизни и готовность к привнесению изменений в собственное существование побуждают субъекта заботы о себе к развитию творческого воображения. Ролло Мэй в книге «Мужество творить» говорит о специфической творческой тревоге, сопровождающей ученого или художника накануне нового открытия. Это не тревога, поражающая страхом и желанием укрыться во внутреннем психическом убежище, но скорее заинтересованное ощущение предвкушения нового опыта, формирование которого начинается в игре воображения, где виртуальное встречается с актуальным и наполняет ощущением того, что нечто иное может быть реализовано как опыт, форма жизни.

Персональный селф-дизайн начинается с освоения субъектом заботы о себе собственного воображения, способности мыслить и представлять вещи иначе, нежели это предлагает делать главенствующая идеология психополитического управления, пакуя себя в субъекта достижения, практикующего неолиберальный селф-менеджмент. Освоение означает процесс возвращения субъекту заботы права мечтать и проектировать цели с опорой на собственное чувство вкуса и способность творчески воплощать замыслы без необходимости быть тем, кто следует трендам и стремится наращивать достижения.

Высвобождение от диктатуры диспозитива креативности разрывает связь между творчеством и превращением своей жизни в экономическое предприятие по лекалам креативной экономики. Субъект заботы о себе проявляет творческое воображение, когда проживает собственное время жизни с прицелом на то, как из текущего настоящего оказаться в желанном будущем, придерживаясь ориентации не на количество достижений, а на качество достаточно хорошей жизни. Дезориентированный индивид, несущий бремя жизни наугад, обретает решимость присвоить себе интерпретативный суверенитет и, представляя свою жизнь самостоятельно, трезво оценивает риски и ресурсы для реализации того или иного плана, задачи или творческого замысла.

Проектирование потребительского опыта генерирует мнимую новизну опыта, лишая при этом прерывания очарованности спектаклем, которая позволяет произвести переоценку ценностей с последующим переосмыслением того, куда и зачем движется человек, занимающий позицию субъекта заботы, вопреки инерции производства субъекта достижений. Воображение, связанное со способностью мечтать и воспринимать перспективу возможного иного будущего, оказывается в конфронтации с тем, как волшебство спектакля порабощает внутреннюю жизнь:

Новые средства коммуникации едва ли окрыляют фантазию. Их высокая информационная насыщенность, прежде всего визуальная, скорее подавляет ее. Сверхвидимость не способствует силе воображения[287].

В пространстве психотерапевтического сеттинга, в особенности в длительной психоаналитической терапии, фантазия оказывается одним из важнейших процессов, ведущих за собой не только поток свободных ассоциаций, но и содействующего трансформации опыта. Представить что-то иначе – значит подвергнуть радикальному пересмотру сами основания того, как именно человек живет. В состоянии глубокого самоотчуждения, начиная только-только приходить в себя после длительного транса под воздействием непрерывного сториселлинга, субъект, приватизирующий свою частную жизнь на глубоком экзистенциальном уровне, нуждается в плодотворной скуке, изнутри которой наконец начнет пробуждаться воображение, готовое представить иную жизнь. Персональная герменевтика требует творческого отказа от усвоенных траекторий субъективации в самопринуждении к жизни в образе предпринимателя самого себя, реализующего жизнь как экономическое предприятие. Это подрыв основ такого мировоззрения, в котором череда психополитических диспозитивов закладывает основу нормализации повседневных практик самоэксплуатации. Выход из этой жестокой игры с самим собой оказывается творческим уже по факту нужды в радикальной переоценке ценностей и закладывания фундамента для новой формы жизни.

Субъект заботы о себе открывает способность мечтать, не стремясь конвертировать наброски для нового искусства существования в цели и KPI для тех пунктов из to do list, к которым благосклонно относится субъект достижений, усвоивший практики самопринуждения в качестве единственного возможного сценария построения отношений с собой. Иначе представить себе жизнь – значит открыть пространство для спонтанной игры воображения по ту сторону нужды быть менеджером своих чувств и предпринимателем самого себя. В этой игре открывается поле новых возможностей для того, чтобы жить иначе, выводя шаг за шагом себя из состояния работы на внутреннем заводе за когнитивным станком в качестве непрерывно обучающегося mind worker и того антикризисного управляющего, который в бушующем море текучей современности озадачен лишь сокращением издержек и рисков ради якобы возможного успеха и счастья с опорой на наставления амбассадоров спектакля. В этой круговерти искаженных представлений о себе и реалиях окружающей действительности, пытаясь уследить за трендами, быть гибким, опираться на себя и стремиться к проявленности, ускользает всякий шанс на поступательное движение в направлении той формы заботы о себе, которая может привести к достаточно хорошей жизни.

«Но что есть возможность для достаточно хорошей жизни?» – спросит читатель, изрядно уставший от метафизических блужданий в прояснении словаря вокруг категорий возможного, виртуального, реального, актуального, иллюзорного, реализуемого. Это вполне уместный вопрос. Когда мы смотрим на героя фильма «Идеальные дни» и мысленно сравниваем его с курьером или таксистом из российской глубинки, мы с трудом можем представить благостную картину человека за рулем автомобиля с блаженным лицом прекария-должника, у которого ипотека, такая же уставшая от жизни, как и он, жена, дети школьного возраста и безнадега на завтрак, обед и ужин. Ему намекают, что надо быть бедным и грустным, а счастье и тихая радость от созерцания солнечных лучей в листве деревьев или от прослушивания винтажной музыки на кассетном магнитофоне в автомобиле – удел всех этих нескрепоносных мещан из холеной «Гейропы» или других развитых стран, забывших о том, что человек рожден для страдания и бесконечной ночи[288]. Что может быть достаточно хорошей жизнью в этом царстве мрака и алкогольной депрессии? И о какой счастливой эйфории и райских островах в чарах спектакля может идти речь? Вопросы риторические, но, возможно, и нет.

Может прозвучать как история успеха, но нет. Это просто история, одна из многих других, которые можно рассказать по этому поводу. Проживая в заполярном поселке Харп, ставшем благодаря определенным событиям культовым местом гораздо позже того, как я оттуда уехал, я видел полярную ночь и заснеженную местность девять месяцев в году с самого детства. И еще я видел множество беспробудно пьющих отцов моих одноклассников, которые после работы на заводе или охранниками той самой колонии строгого режима коротали досуг перед телевизором в компании друг друга и горячительных напитков. Северные регионы казались привилегированными из-за надбавки к зарплате в позднем СССР, но в итоге стали умирающими после краха былого порядка вещей и прихода рыночной экономики. Вечная мерзлота суровых реалий усиливала депрессивный фон и, казалось, создавала все для того, чтобы просто по-тихому сходить с ума под звучание песни «Молчат дома»[289]. Тогда, не зная еще ничего о французском экзистенциализме и гнетущем чувстве абсурдности в духе Альбера Камю, я находился в атмосфере только этого чувства 24 часа в сутки, 7 дней в неделю и 365 дней в году. Однако каким-то причудливым образом моя жизнь пошла иначе. Комбинация личного стремления, обстоятельств, происков высшей силы и интересных событий вывела меня из этой трясины безнадежности. Путь был извилистым и тернистым, бесспорно исполненным самых разных экспериментов над собой и попыток нащупать ту форму жизни, которая была бы мне близка. Мне потребовалось много лет, чтобы найти какие-то интерпретации и способы отношения с собой и близкими людьми, в которых бы начало возникать ощущение того, что теперь можно назвать достаточно хорошей жизнью. Двигаясь в этих вопрошаниях с университетского периода, я задавался вопросом, как мне самому стать субъектом заботы о себе и как именно изнутри такой реальности, не убегая в эскапизм и разные формы зависимости, возможно осваивать способы жить, которые позволили бы действовать с опорой на внутреннюю честность и желание не заниматься самопринуждением в принятии тех или иных решений в процессе повседневной жизни. Можно было бы абстрагироваться от этого выхода в автофикшен-сторителлинг, дабы избежать укоризненного взгляда, что использую запрещенный прием в духе «ну вот, смотрите, у меня кое-что получилось», вместо того чтобы привести аргументы и доказательства того, что есть какие-то философские практики в духе неостоицизма или чего-то подобного, которые снарядят нас всех мудрыми гайдами для того, чтобы эту самую достаточно хорошую жизнь жить. И жить припеваючи. Но никаких гайдов не будет.

Субъект заботы о себе принимает простую истину, что волшебного рецепта нет и жизнь – это творческий эксперимент по освоению интерпретативного суверенитета с последующим отстаиванием его на протяжении всего существования до последней развязки экзистенциальной драмы. Перебирая различные практики самопомощи, обращаясь то к психотерапии, то к магической духовности, то к чтению философских текстов, то отказываясь от всего и уходя в лес, то возвращаясь из него и летя на всех парусах к достижению успешного успеха, человек неизбежно обречен на то, чтобы решать единственный вопрос: как мне жить эту жизнь именно в этих обстоятельствах? Отдаст ли он все на аутсорсинг мудрых коучей и тарологов или же наберется мужественной решимости и будет двигаться на ощупь, позволяя игре собственного воображения подбрасывать варианты для новых экспериментов по релокации, смене работы, расставаниям и встречам с людьми, очередной переоценке ценностей и готовности быть в не-алиби в бытии, совершая очередной поступок, – все это и многое другое позволяет хотя бы попытаться двинуться в направлении достаточно хорошей жизни и отказаться от тех форм насилия над собой, которыми прошита рациональность, вынуждающая нас снова и снова быть эксплуататорами самих себя ради воплощения иллюзий, заранее не сулящих нам ничего такого, на что стоило бы тратить драгоценное время жизни.