Диспозитив перформативности обрекает каждого на избыточную проявленность (хочешь не хочешь, но надо быть на виду) и словно утверждает искаженно понятую максиму английского мыслителя Джона Беркли «существовать – значит быть воспринимаемым». Странно, что любители проявленности еще не форсят это в качестве манифеста нужды в прокачке личного бренда и генерации непрерывного перфоманса в своих социальных сетях. Навязчивая перфомативность усиливается день ото дня, по мере того как к человеческим производителям визуального контента подключаются технические агенты-нейросети, готовые без устали генерировать потоки визуального 24/7. В этой избыточной вакханалии непрерывной визуализации происходит порабощение воображения и восприятия волшебством спектакля.

Диспозитив перформативности действует в двух ключевых направлениях, лишая субъекта заботы возможности занять активную позицию в управлении своей жизнью с опорой на персональный нарратив, а также воображения, помогающего двигаться к своим мечтам и реализации желаний. С одной стороны, это конвертация внутренней жизни в сториселлинг, а с другой, превращение повседневных практик в реалити-шоу. Оба направления исключают жизнь за пределами необходимости непрерывно представлять себя другим ради создания продающих образов с последующей конвертацией полученного внимания в какую-либо личную выгоду для себя. Сториселлинг как технология создания продающих текстов оборачивается, с одной стороны, продающими рекомендациями самопомощи в духе «денежных чакр» и другими инструментами манипуляции сознанием, но с другой стороны, проникает в биографию человека в качестве зрителя, подчиняя его логике самоотчуждения различных «воронок» и «прогревов». Нужда превращать лайфстайл в реалити-шоу также создает особую форму жизни, где многочисленные подражатели искусству перфоманса соревнуются в создании перформативной аутентичности на продажу, принуждая себя использовать жизнь как ресурс для создания дешевых тикток-сериалов разной степени кринжовости.

Важно отметить: в контексте осмысления общества спектакля Ги Дебор подчеркивал, что спектакль – это новая форма технологии производства в капитализме[275]. Его мысль разворачивалась вокруг именно этой формы видимости в политико-экономическом контексте. Вульгарное толкование всякой перформативности как способа представлять себя другим – в духе тотальной оккупации спектаклем всех сфер жизни всякого человека – является искажением самой идеи, нуждающейся в деконструкции для лучшего понимания того, как именно субъект заботы может осуществлять помощь себе и управление своей жизнью, не включаясь в мнимую тотальность диспозитива перформативности.

Однако важно отметить, что включение – в качестве производителя контента или зрителя – в непрерывное реалити-шоу с продающим сторителлингом в социальных сетях лишает самой возможности проживать собственную жизнь изнутри и даже формировать субъективную позицию. Унифицированные технологии «проявленности» и «прокачки личного бренда» исключают опыт интимной жизни и выворачивают в публичное пространство абсолютно все, требуя следовать трендам «продающей искренности» и навязчивой исповедальности. Психоаналитик Дональд Винникотт, описывая младенца, который нуждается в матери для удовлетворения своих потребностей, пишет о гармонии присутствия и отсутствия матери как об условии, с одной стороны, помощи и участия в развитии ребенка, а с другой – предоставлении возможности развиваться самому. Эта метафора наглядно иллюстрирует уместность и контекстуальность любых событий, проявлений и участия, а также их категорическое отсутствие в цифровое среде, где непрерывность потока продающих образов погружает в глубокий транс и устраняет саму перспективу формирования пространства своей внутренней жизни, на основе которой только и может разворачиваться процесс персональной субъективации и последующей рефлексии, проживания и принятия собственных решений в качестве субъекта заботы о себе. Эта тема беспокойной гиперопекающей матери как образа исключения самой возможности быть одному и быть «оставленным в покое» может быть экстраполирована в контекст капиталистической сервисной экономики, которая вновь и вновь осуществляет перформативные интервенции во внутреннюю жизнь, лишая субъекта не только интерпретативного суверенитета в попытках построить персональную герменевтику, но и лишая всякой надежды на свое личное будущее в инерции подталкиваний к очередному акту потребления или демонстрации себя по лекалам коучей личного брендинга. В связи с чем приведу слова Марии Риты Кель на тему парализации субъекта желания и проблематичности всякого действия в такой среде:

Расстройства надежды влекут тяжелые побочные эффекты смирения и фатализма, симптомы аннулирования субъекта (желания), при которых человек живет, воображая или пребывая в полной уверенности, будто его существование не может изменить неподвластного ему «естественного» хода жизни. Такой человек уверен в том, что он изначально детерминирован интересами и силами всемирного масштаба, обладающими иммунитетом против политического действия. Не говоря уже о расстройствах воображения, колонизированного вездесущей индустрией зрелищ[276].

Сториселлинг и волшебство спектакля блокируют персональную игру воображения, которая тесно связана с возможностью представлять свою будущую жизнь с опорой на личные интересы, потребности и ценности. Субъект заботы о себе с расстройством надежды и воображения находится в апатии и растерянности с искаженными представлениями о себе и своем возможном будущем, в оккупации внутренней жизни продающими образами чужого счастья и успеха. Субъект заботы может выбраться из этой оккупированной спектаклем территории через обнаружение способности жить в согласии со своим желанием, что выступает единственным способом «производства смыслов для жизни»[277] с опорой на собственный интерпретативный суверенитет. Но конвертация бремени жизни наугад из магнетической прикованности взгляда к чужим перфомансам в социальных сетях и оценкой себя с опорой на продающие нарративы к нащупыванию того, как строить формы заботы о себе по ту сторону навязанных образов и представлений, требует расколдовывания «чар спектакля» и его порабощения личных фантазий и грез.

Рынок утопических нарративов превращает потребителя возможностей в потребителя иллюзий, грезы и мечты которого порабощены консюмеризмом, а сам он лишен возможности переживать опыт самостоятельно, воображая, какой жизнью хотел бы жить сегодня и в будущем. Время уже застыло в модных трендах, изготовленных по ретротопическим ориентирам создания «нового как забытого старого». Бесконечная череда возникновения нового – всего лишь производство спектакля, укрепляющего успокоенную самопонятливость обыденного толкования. Субъект достижений не может стать субъектом заботы и проявить свое желание, растворяясь в череде продающих образов мнимого будущего, упакованного в сиюминутные модные тренды, вспыхивающие и бесследно исчезающие, чтобы вновь возникнуть и захватить внимание обывателя. Само субъективное проживание времени оккупировано этим суррогатом чужого опыта в ярких картинках, предлагающих то отдых на райских островах, то распаковки новых товаров загипнотизированному зрителю, упускающему возможность жить свою жизнь.

Субъекту заботы предстоит вернуть себе право мечтать и воображать свою жизнь так, как ему вздумается, но для этого придется пережить фрустрацию от неопределенности в выборе следования своему интерпретативному суверенитету. Это потребует отваги и мужества в первоначальном принятии бремени жизни наугад и готовности к творческим экспериментам с выбором инструментов самопомощи на свой страх и риск. Но эти «страх и риск» будут уже проявлением решимости быть собой по ту сторону зависимости от принудительной перформативности с целью вывернуть наизнанку несуществующий внутренний мир в демонстрации проявленности другим.

Группа «Тиккун» в рассуждениях о воображаемой партии утверждает нужду в несоответствии спектаклю. Это специфическое несоответствие нуждается в детальном рассмотрении, потому как деоккупация внутренней жизни и повседневных практик требует определенного когнитивного усилия, в котором осмысление тонких нюансов темы поможет обнаружить еще один ракурс возвращения субъекту заботы права быть и понимать себя самостоятельно. Чтобы осмыслить тему несоответствия, важно понять, что она не имеет отношения к отказу от социальных сетей, просмотра смешных роликов в TikTok, записи видео для ютуб-каналов или демонстрации фото с очередной туристической поездки у себя на страничке в Instagram[278]. Все перечисленное само по себе может быть вполне осознанными действиями субъекта в том или ином варианте, хотя может быть и проявлением власти перформативного диспозитива. Это тонкая грань, и, чтобы ее уловить, нужно прояснить саму суть волшебства спектакля. Вот как ее интерпретирует группа «Тиккун»:

Никогда еще не было запланировано столько празднеств, и никогда еще производимое ими воодушевление не выглядело более лживым, притворным и наигранным. Даже самые непристойные развлечения не могут избавиться от флера грусти[279].

Специфическая форма грусти и другие состояния вроде апатии или сопровождающих выгорающего субъекта достижений разочарований уже обнаруживают, что чары спектакля с его безудержной позитивностью и эйфорией отступают, когда речь заходит о прекарии-должнике или выгоревшем офисном работнике, уставшем курьере или саботирующем переработку айтишнике из модной корпорации. Психополитические инструменты управления внутренней жизнью субъекта достижений вновь и вновь изобретают новые формы сториселлинга ради упаковки в продукт ретритов, медитаций, релаксационных мероприятий для уставших граждан, изыскивают способы креативно донести образы счастливой жизни на некий новый лад, подключая издательские проекты, предлагающие новые нарративы о «борьбе с выгоранием и усталостью», о балансе между работой и жизнью, о генерации «новых смыслов» в условиях тотального хаоса текучей современности. Все эти новые пути на деле оказываются старыми маршрутами бывших историй о счастье и успехе или о медленной жизни и дауншифтинге на побережье океана. Спектакль мутирует и предлагает потребителю иллюзий очередную порцию утопических нарративов для возбуждения надежды на иную жизнь с опорой на старую добрую мотивацию к новым достижениям.

Несоответствие спектаклю обнаруживает себя, и чары рассеиваются, когда кто-то публикует репортаж с Мальдив, реальный отдых на которых, мягко говоря, отличается от той красочной рекламы, которая заставляет грезить о них как столичных, так и провинциальных девушек. Люди массово публикуют отклики на кринжовые и бесполезные курсы, которые обещали «востребованную профессию и высокий доход после трех месяцев обучения». Уставшие от бесконечной гонки бывшие фанаты хастл-культуры ищут иные инструменты самопомощи, которые помогут снизить обороты и начать жить иначе. Эти и другие примеры, несомненно, соседствуют с фанатами залетающих рилсов и их зрителями или тренирующими проявленность адептами секты «свидетелей личного бренда». Все так, но появляется зазор для отказа, в котором возникает пространство для плодотворной скуки и размышления на тему, как жить иначе и заботиться о себе после того, как чарующее волшебство спектакля рассеивается.

Несоответствие спектаклю не требует ухода в лес и отказа от использования соцсетей, получения информации посредством работы с цифровыми технологиями или полнейшей изоляции от всякой презентации в духе «не выходи из комнаты, не совершай ошибку»[280]. Возвращение права на интимную внутреннюю жизнь, не вовлеченную в непрерывное производство и потребление визуального контента, изобретение новых способов самопрезентации и проявление себя в соцсетях, – именно в этом контексте разворачивается становление персональной герменевтики субъекта заботы о себе. Мужественное принятие бремени жизни наугад может раствориться в тревожном беспокойстве от неопределенности личного будущего и зависимости от эмоционального фастфуда и чар спектакля, выступающего культурным транквилизатором в попытках успокоить душевную боль, но может и стать условием для освоения интерпретативного суверенитета, проживания скуки и других болезненных состояний в постепенном освоении персонального стиля существования, с характерной манерой управлять своей жизнью и толковать ее на основе той герменевтики, которая шаг за шагом осознанно конструируется в личных исследовательских поисках.

Волшебство спектакля – инструмент психополитической власти в оккупации внутренней жизни диспозитивом перформативности. Очарованный потребитель возможностей интериоризирует утопические нарративы о счастливой жизни, не отдавая отчета в том, что его воображение и само восприятие реальности оказываются порабощенными проектированием опыта по лекалам ярких перфомансов из соцсетей. В сериале «Рипли» от Netflix нам показывают героя, которому удается ввести в заблуждение самых разных людей, выдавая себя за другого человека, которого он же и лишил жизни. Он печатает письма близким и друзьям покойного, используя его печатную машинку, подделывает чеки, живет роскошной жизнью на его деньги, вводит в заблуждение полицию и общественность. Ловкое мошенничество позволяет ему полностью проживать чужую жизнь, создавая своеобразное реалити-шоу и предлагая наивным читателям газет фальшивую биографию умершего человека. Сам он в этот момент проживает жизнь под лозунгом «казаться, а не быть». Теперь тысячи людей по всему миру, вдохновленные фальшивой роскошью и надуманной красивой жизнью, очарованы волшебством спектакля и хотят сбежать из своей серой повседневности в сказочную историю гламура и шика, не желая расставаться с иллюзиями в отношении того, что прозаичная жизнь есть и у Марины Абрамович, и у Бреда Питта[281].

Субъекту заботы о себе предстоит сложный путь освобождения внутренней жизни от чар спектакля, который не только препятствует формированию персональной герменевтики, но и оккупирует эстетический опыт на уровне первичного восприятия реальности и себя в ней. Модное общество с быстрыми яркими трендами лишает самой возможности осмыслять происходящее и формировать персональные смыслы, на основе которых разворачивается пространство субъективной рефлексии и осмысления себя. Диспозитив перформативности вплетен в производство субъекта достижений на самом глубинном уровне, внося искажение в персональную оптику и деформируя представление о себе, своих возможностях и ресурсах. Возвращение адекватного восприятия с сопутствующим восстановлением ненасильственного отношения к себе под давлением идеологизированных образов и нарративов становится важной траекторией в переходе от неолиберального селф-менеджмента к персональной заботе о себе.

Субъект заботы, освобождаясь от власти сториселлинга модного общества, выходит из нужды постоянного потребления продающих образов конвенционально красивых тел, ярких путешествий и невероятной эйфории в потреблении впечатлений. Каждому держателю смартфона становится проблематично развидеть представленную в цифровой среде реальность, где все сложнее отличить изображение, созданное человеком, от такого же изображения, являющегося галлюцинацией искусственного нейроагента. Возвращение себе права жить достаточно хорошо оказывается тесно связано с отказом принимать на веру то, что предлагается к восприятию каждому, кто взял в руки смартфон или открыл ноутбук.

Рассуждая о связи восприятия и интерпретации, Витгенштейн в поздний период своего творчества настаивает на том, что эта тонкая грань фактически стирается и мы, рассматривая рисунок «уткокролика», видим то, что написано под рисунком. Эта тесная связь восприятия, воображения и интерпретации, вкупе с современными инструментами нейромаркетинга и проектирования потребительского опыта, создает проблематичную для субъекта заботы ситуацию, требующую усилия и внутренней работы по отвоевыванию права мечтать и проектировать свою личную жизнь не по лекалам продающих нарративов и навязчивой перформативности, где ты либо создатель продающего контента, либо его потребитель.

Очарованный спектаклем субъект достижений, впитавший продающие нарративы о лучшей версии себя и об идеальной жизни на райских островах, трудится не покладая рук над залетающими рилсами в своих соцсетях и активно тренирует проявленность ради прокачки личного бренда. Однако он способен постепенно освободиться от иллюзий и волшебства спектакля, вернуть себе право жить «достаточно хорошую жизнь» с ориентиром на меру и готовность быть наедине с собой и близкими людьми, не утруждая себя самопринуждением к изнуряющей красоте или демонстративному потреблению. Освобождая именно воображение, выходя из этой очарованности спектаклем и озабоченности модными трендами, человек открывает для себя горизонт возможностей для проектирования личной жизни и освоения персонального искусства существования с той герменевтикой, которая отражает смыслы и ценности, выстраданные в процессе экзистенциальной рефлексии и формирования нового опыта жизни, где своя жизнь перестает быть лишь яркой рекламной вывеской для очередного прогрева в соцсетях.