Подобно тому как диспозитив гибкости призывает истощенного прекария-должника к потреблению новых возможностей и фокусирует внимание на повышении толерантности к рискам, психоцентрический диспозитив переводит проблемы в сторону «важно разобраться с тем, что у тебя внутри», вынуждая отводить взор от реальных сбоев и издержек бытия в мире рыночного индивидуализированного общества. Недавно знакомый помогающий специалист рассказал мне историю о том, как специалисты попадают в ловушку гипердиагностики, когда ставят диагноз генерализированного тревожного расстройства (ГТР) людям из бедных районов чаще, чем представителям среднего класса, не имеющим серьезных проблем с финансами. Люди, испытывающие реальные проблемы с деньгами, еле сводящие концы с концами, получая диагноз ГТР, могли обратиться к помогающему специалисту, чтобы как-то решить свои ментальные проблемы и «улучшить качество жизни».

Антикризисное управление в режиме давления диспозитива психоцентризма оборачивается поиском решений искусственно заданного вопроса «что со мной не так?», обретающего различные вариации: «как мне выйти из зоны комфорта, в которой я никогда не был?» или «как стать лучшей версией себя, обнаружив скрытые способности быть предпринимателем самого себя с высокой толерантностью к риску и жаждой наживы?». Подобные вопрошания переводят помогающие практики из реестра психологических услуг либо в остросоциальную карикатуру и повод для мемов, обесценивая значимость их в принципе, либо в преувеличенную способность экспертов в этой сфере решить «любые проблемы» у человека, которому предписано психологизировать примерно все. Обе эти крайности не имеют никакого отношения к выходу из ловушки психоцентризма.

Нарциссический гипериндивидуализм предпринимателя самого себя изначально образует идеологизированную герменевтику для реализации любых инструментов самопомощи под нужным уклоном. Будет ли это наращивание личной продуктивности, усиленного внимания к счастью или позитивному мышлению – в любом из этих сценариев ускользает много такого, что оказывается за границами языка неолиберального селф-менеджмента. Психоцентрический субъект выступает мифологизированной конструкцией с целым рядом токсичных установок, лишающих реальность, сообщество, культурный контекст и другие атрибуты окружающей действительности значимого статуса в ревностном желании достичь поставленных индивидуальных целей с опорой только на себя.

Словарь человека-все-психологизирующего замыкает субъект в социальной изоляции и отрывает от связи с сообществом, культурно-историческим и экономическим контекстом, в котором он находится, и лишает возможности представлять других как реально существующих. Логика психоцентрического диспозитива предлагает переводить других людей в сервисы, клиентские программы, курьеров-доставщиков, таксистов, помогающих специалистов разных направлений, исключая те формы отношений, где человек встречается с другим и строит длительные отношения по ту сторону экономической или психологической выгоды. В связи с чем герменевтика заботы о себе по ту сторону психоцентризма становится возвращением к другому человеку, где встреча становится возможной как в пси-кабинете, так и за его пределами, без настроек по умолчанию, где другой – это лишь «нарциссическое расширение» (в духе лайков в соцсетях), либо «удачно подобранный сервис» (в духе популярного в Японии «друга на час»).

Деполитизация и атомизация общества выступает исходной почвой, усугубляющей психоцентризм человека индивидуального. В рыночном обществе достижений зацикленные на себе индивиды перестают ощущать потребность в другом и видят возможности заботы о себе исключительно в своевременной психологической помощи в контексте решения различных проблем, от «он/она меня не понимает / не любит» до «как мне справиться с выгоранием и одиночеством?».

В обществе выгорания, состоящем из изолированных субъектов достижений, полностью погибает тюмос. Совместное действие – мы – становится невозможным[250].

Субъект достижений движется в логике индивидуалистической конкуренции, охватывающей все аспекты социальной и частной жизни, включая построение романтических отношений, захваченных тиндеризацией[251]. Политика солидарности и кооперация в самых разных ее формах становятся основной линией возвращения жизни в сферу самых разных типов отношений, от профсоюзов и сообществ по интересам до семейных связей и долгосрочных дружеских отношений. Ярким примером выступает ситуация с длительной пропагандой корпоративных программ осознанности (mindfulness) в качестве попыток саботировать со стороны руководства Amazon стремление рабочих к созданию профсоюзов с целью защиты своих прав, улучшению условий труда и справедливой оплате труда на многочисленных складах компании по всему миру. Унизительные условия труда[252]. Сейчас во многих европейских странах, а также Канаде и Америке разворачиваются кампании по развитию профсоюзного движения, что свидетельствует о возрождении веры в политическую солидарность в решении вопросов корпоративной несправедливости. Однако по-прежнему сильны и психоцентрические тенденции, когда люди стремятся решить в кабинете у психолога проблемы с токсичной корпоративной культурой или сам менеджмент компаний усиливает внимание к индивидуалистичному восприятию проблем с акцентом на работу с психологом.

Увязающий в негативной нейропластичности индивидуализированный прекарий-должник или успешный достигатор оказывается в ловушке ментального одиночества, где он не может в сложной ситуации опереться на сообщество или просто выйти навстречу другому человеку без необходимости защищаться, настроенный исключительно на конкурентную борьбу, а не сотрудничество. Проблематичность спонтанной солидарности в духе фильма «Платформа» – как символ радикальной индивидуализации уставшего и деморализованного человека – не отменяет нужды и глубокой потребности человека в социальном взаимодействии. Мифология предпринимательства самого себя спотыкается о собственные идеалы и в той или иной форме разворачивает человека к другому.

Несмотря на воинствующий сториселлинг, создающий проблемы для возникновения сообществ[253] не в контексте вездесущего нетворкинга, потребность и варианты выхода к другому из индивидуализированной самоизоляции случаются. На моих семинарах люди озвучивают потребность в общении с единомышленниками как одну из ключевых, на базе которой возникает желание присоединиться к обсуждению значимых тем. Недостаточно чтения книг или потребления того или иного типа контента, важно живое обсуждение с другими людьми и ощущение, что ты не один решаешь похожие проблемы. Подобное снятие уникальности проблемы можно встретить в различных группах самопомощи или формах групповой психотерапии, в которых люди постепенно восстанавливают доверие к другим и развивают способность к социальному взаимодействию, основанному на эмпатии и сострадании.

Индивидуализированный субъект достижений продолжает интересоваться другими. Даже если этот интерес ограничивается слежением в качестве зрителя за чужими социальными соцсетями и комментариями роликов в интернете. Везде присутствует встреча или напоминание о ценности Другого. Попытка все упаковать или заместить сервисами, продуктами или помогающими специалистами не устраняет глубокой привычки быть заинтересованным в другом, искать с ним встречи, завидовать[254], стыдиться или испытывать боль от утраты связи с ним. Широкое поле запросов на психологическую помощь выступает своего рода сублимацией желания той настоящей встречи с другим человеком, которая стала эксклюзивной редкостью в условиях атомизированного рыночного общества с акцентом на производство субъекта личных достижений.

На семинарах я часто говорю о дружеском отношении к себе, которое выводит из состояния насилия над собой и той испепеляющей самостигматизации, к которому располагает психоцентрический диспозитив, задающий рамку токсичному самокопанию в духе «со мной что-то не так». Чувство сострадания к себе требует опыта сострадания со стороны другого, близкого человека, так же как и развитие навыка дружеской самоподдержки оказывается производным от искренней дружбы. Франсуа Федье, философ и переводчик трудов Хайдеггера на французский язык, в работе «Голос друга» пишет:

Друг – это существо, в контакте с которым человек обретает возможность испытать то, что в его возможном бытии является предельно собственным (только его и ничьим больше)… Эту связь, соединяющую друзей, ни в коем случае нельзя смешивать с отношениями заурядных приятельств[255].

Общение с другим выводит в пространство сближения дружеского или более тесного общения в любовной привязанности и открывает горизонт совершенно иного качества отношений, где становится возможно «взаимное самоприношение»[256] безо всякой условности и поиска выгоды в духе неолиберальных инвестиций в отношения. Тема дружбы проходит красной нитью через размышления самых разных философов, от Эпикура[257] и Монтеня до Левинаса и Хана.

Человек, встречающий друга, в пространстве общения с ним обретает нечто такое, что невозможно конвертировать в какие-то показатели или аналоги качества услуг. Что-то похожее происходит в пространстве кавказского гостеприимства, когда встреча гостя воспринимается как послание с небес от Всевышнего. Гость становится самым важным человеком в доме, и его принимают как самого родного и важного человека, проявляя к нему внимание и участие, ни с чем не сравнимое.

Переживание утраты связи с другим оказывается разрушением парадигмы индивидуализированного селф-менеджмента, постулирующего человека в качестве предпринимателя самого себя по ту сторону всякого рода отношений взаимозависимости и той формы эмоциональной боли, которую человек способен переживать при утрате близкого – будь то смерть родственника или расставание при разводе. Психоаналитик Роберт Д. Столороу рассказывает о том, как смерть его супруги и болезненное переживание ее утраты стали не столько источником его внутренних переживаний, но и побудили заниматься важным проектом, над которым они работали вместе ранее:

…мой проект был способом подтверждения и сохранения связи с ней. Кроме того, ключевые члены семьи и близкие друзья демонстрировали принятие и понимание моих болезненных состояний, тем самым предоставив мне эмоциональный приют, в котором я способен их прожить, сформулировать и продумать – скорее, нежели отбросить их и забыть[258].

Болезненные переживания, связанные с травмой отвержения и страхом быть униженным, потерпеть крах проекта саморазвития, и глубокий стыд перед другими выступают фоновыми, пусть и вытесняемыми, переживаниями субъекта достижений – по аналогии с клинической нарциссической симптоматикой, описанной ранее. Ложная самость, раздуваемая в этом контексте, вынуждает человека не признавать реального положения дел и выстраивать отношения с другими таким образом, что внутренняя иллюзия собственного величия или фантазии о безграничных возможностях исключают возможность адекватного уважения к себе и вынуждают удерживать «других на дистанции или обманывать их, чтобы они играли роль приятного эхо»[259]. Так или иначе, другой человек всегда присутствует в жизни всякого индивида, будь то воспитывающий родитель, наблюдатель в социальных сетях или блогер-инфлюенсер, рассказывающий об успешном успехе. Вопрос заключается в том, что в мифологии предпринимателя самого себя всякий другой оказывается лишь нарциссическим расширением или средством для достижения собственных индивидуалистических целей. Однако жизнь расставляет все по своим местам, и нужда в другом как друге или партнере, собеседнике или понимающем незнакомце, случайно встреченном в поезде дальнего следования, обнаруживает себя то тут, то там. Переживание утраты, разочарования, предательства, стыда, зависти, равно как и радости, щемящего чувства наступающей влюбленности или целой гаммы иных чувств, тесно связано с присутствием другого человека. Все эти чувства не могут быть вписаны в утопичную логику психоцентрического самовосприятия с характерной для него системой ценностно-смысловых ориентиров и способов толкования социальной реальности. Помню, как старшему сыну в нежном возрасте должны были делать операцию. Никогда не забуду тот момент, когда я смотрел из-за стекла, как сын вместе с врачом идет по коридору в сторону операционной. Два дня у меня была высокая температура, несмотря на то что все прошло хорошо и только последствия наркоза давали о себе знать на протяжении нескольких часов, но для меня это стало сильнейшим потрясением. Что же тогда происходит с человеком при утрате близких и после развода?

В различных сообществах самопомощи, связанных с 12-шаговыми программами, одной из целей выздоровления от зависимости или созависимости выступает преодоление жизни по принципу «Не говори, не чувствуй, не доверяй». Результатом этого преодоления глубокой дисфункциональной самоизоляции является готовность обратиться за помощью к другому в состоянии бессилия или сложных чувств. Обратиться к попутчику или поделиться чувствами даже со знакомыми для многих оказывается невероятно сложной задачей. Преодоление страха отвержения, стыда и боли, замыкающих на внутреннем мире, требует большой отваги и мужества. Но наградой выступает восстановление отношений с другими людьми и миром в целом.

Нечто похожее в качестве фоновой идеи выступает ориентиром для любых форм гражданского активизма, защитников природы или иных форм кооперации, иллюстрирующей идею Эммануэля Левинаса: «Свобода – не только проявление меня, но и то, что может ранить другого»[260]. Выход из психоцентрического индивидуализма и самоизоляции в идеологизированной форме жизни по лекалам неолиберального селф-менеджмента находится в поле восстановления живых отношений с другим. И здесь кризисная психотерапия, встречи с друзьями, живой разговор с близким по духу человеком и готовность слышать и быть услышанным выступают начальными точками преодоления нарциссической динамики, заданной рыночным производством того типа субъективности, который Фуко некогда именовал предпринимателем самого себя.

Выходя из психоцентрической установки и открывая возможность проживать свою жизнь объемно в многообразной динамике переживаний, чувств и отношений с другими людьми, человек выбирается из психического убежища, которым выступает самоизолированный потребитель возможностей, или утопающий в трудоголизме mind worker, или разрываемый тревогой риск-менеджер, полагающийся только на себя по заветам идеологов рыночного общества достижений.

Мне попалась история про то, как команда известного японского аниматора Миядзаки трудилась над анимацией толпы в одном из мультфильмов один год и три месяца, хотя как продолжительность сцены составляла всего четыре секунды. Эта история – яркая метафора другого подхода к взаимодействию между людьми, лишенная прелестей жизни индивидуализированного героя-одиночки.

Перспективы сотрудничества, кооперации, дружеское и романтическое общение за пределами логики достижений, готовность откликаться и помогать друг другу, способность переживать широкую палитру чувств с опорой на дружеское отношение к себе по ту сторону непрерывности позитивной мотивации к успеху и счастью – все эти и подобные им траектории становятся опорой в поиске своих форм и практик самопомощи и общения с другими людьми.