Человек начинается не со свободы, но с предела, с линии непреодолимого[231].
Повседневная жизнь в эпоху текучей современности идеологизирована множеством микронарративов. Броуновское движение в рыночном обществе представлено сотнями тысяч, а то и миллионами голосов, стремящихся превратить свою речь в удачный сторителлинг для продвижения личного бренда, продажи товаров, услуг и чего угодно. В этом интенсивном шуме растерянный субъект подвергается гиперстимуляции, предлагающей срочно выбрать интерпретацию реальности и конструировать свою персональную герменевтику в условиях нарастающего конфликта интерпретаций. Ускоренное движение возникающих и тут же исчезающих модных трендов, устаревающих инноваций и способов самопомощи лишает надежды на обретение устойчивой опоры в построении собственного нарратива и выборе подходящих решений в контексте личной заботы о себе. Однако при всей проблематичности текущей ситуации человек продолжает находиться в ситуации бремени жизни наугад, которая либо будет конвертирована в полноправный интерпретативный суверенитет, либо обернется нарастающим самоотчуждением ежедневно упраздняемого индивида, вольно или невольно отдающего свою судьбу на попечение многочисленных агентов рынка утопических нарративов.
Ситуация первичной истолкованности, хлопотливой озабоченности миром и вездесущего сториселлинга выступает той точкой, где может начать распутываться клубок разноцветных нитей, каждая из которых отсылает к какой-то картине мира, какому-то способу толкования реальности и к возможной интерпретации себя. В этой спутанности, лишенной критериев легитимации, начинается осмысление и поиск ориентиров в движении на ощупь к тому, чтобы преодолеть самоотчуждение и вернуть способность заботиться о себе в условиях хрупкой неустойчивости, с одной стороны, и агрессивного нейромаркетинга, пропитывающего неолиберальный селф-менеджмент в многообразии тонко работающих психополитических диспозитивов, с другой.
Процесс эмансипации внутренней жизни в ситуации ее тотальной оккупации предстает сложным челленджем, требующим отваги от всякого, кто ощутил стремление к обретению своей формы жизни как участие в «гражданской войне»[232]. Несмотря на обилие мнимой свободы выбора в условиях рыночного общества, каждый предприниматель самого себя проживает внутреннюю жизнь в камуфляже психополитических диспозитивов, вновь и вновь воспроизводя токсичную жизненную стратегию самоэксплуатации с нарастающим чувством усталости и экзистенциальной утраты чувства управления своей жизнью. Пытаясь совершить выбор интерпретации и подобрать инструменты самопомощи, современный субъект достижений пытается нормализовать порочную логику непрерывного обучения, токсичной гибкости, мнимого саморазвития вкупе с другими квазиценностями и сомнительными ориентирами, которые предлагает ему рынок разнообразных нарративов, сотканных из желания продать и урвать какое-то количество человеческого капитала у наивного обывателя, подобно скамерам или лидерам сетевых пирамид.
Проектирование своей жизни оказывается проблематичным в условиях разнонаправленных и конфликтующих друг с другом толкований реальности и бытия человека в мире. Предоставленный сам себе после краха больших повествований, субъект обречен на то, чтобы экспериментально подбирать инструменты самопомощи и конструировать персональный нарратив, буквально на ощупь двигаясь к подбору практик заботы о себе, которые окажутся формой реальной дружеской поддержки для самого себя, а не очередным фейком, приносящим лишь разочарование и затраты.
Выход к тому состоянию, в котором осмысленное управление своей жизнью разворачивается в противоположном нарастающему самоотчуждению направлении, связан с поиском альтернативных сценариев заботы о себе. Эти сценарии, очевидно, могут быть развернуты как нечто такое, что выступает другим подходом к творческому дизайну собственной жизни, вопреки навязанному неолиберальной пропагандой селф-менеджменту. Движение от фигуры предпринимателя самого себя к иначе устроенным практикам заботы о себе разворачивается в процессе деконструкции и реконструкции персональной герменевтики, в которой шаг за шагом переосмысляются рассмотренные в третьей главе психополитические диспозитивы, задающие рамки токсичному конструированию ценностно-смысловых координат субъекта достижений, производство субъективности которого разворачивается в гегемонии рыночного общества.
Сториселлинг формирует среду из продающих нарративов, которые, в свою очередь, образуют многообразие маршрутов для утверждения жизненной ценности клиента в духе customer journey map и поведенческих фьючерсов в структуре проектирования потребительского опыта. В эту же структуру интегрированы инструменты психополитического управления, образующие неолиберальный селф-менеджмент со всеми диспозитивами, задающими систему подталкиваний, способов толкования и повседневных практик, где мнимый субъект ставит цели, грезит о счастливом будущем или стремится к чему-либо, день за днем совершая якобы свободный выбор того, как он хочет жить и чем будет его жизнь в процессе вынужденной самореализации по лекалам проектируемого кем-то опыта.
Выход к заботе о себе разворачивается изнутри проектируемого предпринимателя самого себя, в котором человеку предписано превращать всю свою жизнь в экономическое предприятие и быть проектируемым в непрерывном потоке потребления упраздненным индивидом, пребывая в трех состояниях: потребитель возможностей, mind worker и риск-менеджер, который вновь и вновь включается в антикризисное управление на фоне нарастающей негативной нейропластичности и хронической усталости от неопределенности. Переход к освоению нетоксичных технологий себя в эпоху текучей современности затрагивает не только практиковавшиеся в Античности чтение, техники письма или рационального самоконтроля, но и новые формы поведения в цифровой среде с характерным нарастающим информационным хаосом.
Процесс реинтерпретации как фон переосмысления внутренней жизни подобен процессу реабилитации в рехабе после длительного пребывания в состоянии опьянения от запрещенных веществ или алкоголя. Задурманенное сознание проектируемого субъекта достижений нуждается в постепенном возвращении дружеского отношения к себе и сопутствующего прекращения войны с самим собой. Человек шаг за шагом возвращает себе трезвомыслие и чувство меры без компульсивного желания бросаться на все и сразу, учится ставить реальные задачи и цели и пытается прекратить жить в тревожном беспокойстве от упущенных возможностей и воображаемой выгоды. Но для того, чтобы этот процесс начался, необходима деконструкция словаря неолиберального селф-менеджмента, сотканного из диспозитивов психополитического управления, утверждающих логику гнетущей дефицитарности, укрепляемой постоянным подталкиванием к новым достижениям в непрерывном самопринуждении к потреблению.
Эмансипация субъекта заботы из психополитической оккупации логикой рыночного общества достижений не может состояться в контексте простого восстановления светлых гуманистических порывов в духе Сартра или Маслоу. Этот опыт был бы похож на попытки выращивать съедобные растения в Чернобыльской зоне отчуждения. Освоение заботы выступает выходом из состояния самоотчуждения и тотальной десубъективации, в котором непрерывность проектируемого опыта лишает человека тех пауз и тишины, в которых разворачивается экзистенциальная рефлексия, возникают свои вопросы и наступают моменты качественного перехода в процессе проживания внутренней жизни в своем темпе и форме. Таким образом, освоение заботы противоположно той хлопотливой озабоченности и растворению в успокоенной самопонятливости обыденного толкования, где нет места субъекту желания и самому желанию.
Пребывание в растолкованности мира посредством бесконечной бомбардировки продающими историями, обещающими успех и счастье при условии покупки какого-то продукта или использования какого-либо сервиса, по своей сути, оказывается очарованностью волшебством спектакля. В этой очарованности потребитель впечатлений наивно полагает, что выступает потребителем возможностей, проектирующим в ипостаси mind worker свою лучшую жизнь, находясь в непрерывной гиперстимуляции и реагировании на нее 24/7. Эта непрерывность оказывается ментальным крепостничеством в эпоху технофеодализма[233], осуществляя столь же непрерывное антикризисное управление, пытаясь держаться на плаву бурлящей стихии текучей современности.
Очарованность волшебством спектакля и непрерывность застревания в петле обратной связи исключают подступы к персональной герменевтике, где нужны разрыв и пауза, отведенный от смартфона взгляд и обращенность к себе, обнаруживающая риски иного порядка. Это риски прозаичной жизни по ту сторону самозабвения в состоянии цифрового транса или растворения в компульсивном самопринуждении к бегу на месте в одержимости наращиванием личной продуктивности и других практиках самоинвестирования.
Выход из погруженности связан не столько с выбором очередного продукта по самопомощи или попыткой попробовать иной сервис в логике свободного выбора, сколько в изменении самого взгляда, перенастройке опыта и самих условий осуществления выбора. И если Жижек некогда говорил о необходимости коллективного действия для изменения условий выбора, то в связи с тотальной атомизацией индивидов и токсичным психоцентризмом, поразившим, словно метастазы, социальную жизнь и внутренний опыт современных субъектов достижений, процесс, похоже, может быть изначально внутренним и уже затем распространяемым на микросообщества. Когда читаешь страницы книги «Тиккун» о «гражданской войне» и «партизанском подполье», то эти метафоры можно воспринять как не более чем юношескую ностальгию о кострах революции, некогда горевших по всей Европе и в других точках мира. Однако и Абрахам Маслоу, описывая путь гуманистической психологии, использовал метафору революции, и Мишель Фуко в рассуждениях о субъекте желаний говорил о сопротивлении власти для управления своей жизнью во вполне революционном ключе.
В книге о туристе и осмыслении феномена праздности Дин Макканелл выражает одновременный интерес к революции и социологическому исследованию популярности путешествий словами:
Революция продолжается, пока человек без работы будет считаться бесполезным[234].
Следы некой тихой революционности можно встретить на страницах книг Хана, где он рассуждает об ином типе усталости, отличной от состояния выгоревшего достигатора[235], а также осмысляет аромат времени и созерцательную жизнь в их противостоянии насилию над собой, культивируемому рыночным обществом достижений[236]. Несмотря на тотальную оккупацию и экспроприацию любых протестных инициатив и желание превращать самые светлые помыслы в очередные продуктовые маршруты и сервисы в логике саморазвития и позитивной мотивации в стремлении к счастью, вновь и вновь возникают альтернативные формы жить иначе и пробовать двигаться в иной логике, выбирая стили жизни по ту сторону модных трендов. Тихое увольнение, дауншифтинг, минимализм, слоулайф и иные формы заботы о себе уже давно обросли мемами и своими аналогами на рынке утопических микронарративов, выдавая симулякры за реальную альтернативу в опыте управления собой. Однако так или иначе процесс деконструкции словарей психополитических диспозитивов дает возможность увидеть свет в конце тоннеля в практике перестройки внутренней жизни с постепенным выходом из психополитической оккупации инструментов и практик заботы о себе.
В «Не-работе» психоаналитик Джош Коэн размышляет о «ничегонеделании» в различных его модификациях, где человек оказывается выпавшим из хлопотливой озабоченности или добровольно отказавшимся от участия в гонке достижений по той или иной причине. Это может быть сиюминутная мечтательность, прокрастинация с залипанием на смешных мемах или пофигистическое отношение к жизни в духе героя фильма «Большой Лебовски».
Когда я в дружеских кругах поднимаю тему тайного желания ничего не делать, на меня обрушивается целый шквал признаний в тайных постыдных грехах: прокрастинации, лени, чревоугодии, распущенности. Как будто люди, услышав, что подобные слабости можно принимать в расчет, открывают в них такие смыслы, о которых сами прежде не догадывались[237].
Рассуждения о лени у Малевича или Ницше, о скуке у Беньямина или Бодлера, о не-деянии в духе даосской практики у-вэй или дзенской погруженности в процесс без фиксации на результате, о присутствии, предшествующем любым формам деятельности, у психоаналитика Винникота и способности «мочь не мочь» у Бён-Чхоль Хана – все это лишь часть многообразного культурного наследия в самых разных траекториях, предоставляющих альтернативу сторителлингу рыночного общества достижений. Но интереснее другое: те самые смыслы, о которых не догадывались собеседники психоаналитика Коэна, не обнаруживаются не столько по причине личного нерадения или отсутствия склонности участвовать в спонтанно возникающих сократических диалогах, сколько из-за упомянутой непрерывности суетливой озабоченности миром. В этой непрерывности цифрового опыта и наращивания достижений в подталкивании к потреблению или когнитивно-эмоциональному труду человек живет в fomo-беспокойстве с характерной самостигматизацией за достаточно длительную неподключенность к Сети[238]. К этому добавляется вся палитра психополитической оккупации диспозитивами внутренних психических процессов, где дискурсивные и эмоциональные режимы пропитаны той культурой себя, что сформирована неолиберальными инструментами селф-менеджмента. В этом контексте реализация способности «мочь не мочь» в тех или иных формах открывает возможности присутствия по ту сторону необходимости вновь и вновь утопать в непрерывности опыта и очарованности волшебством спектакля. Прерывание опыта гонки достижений в нарциссической фиксации на возможных будущих результатах и накоплении специфического опыта фрустрации оборачивается депрессивным самосаботажем, где субъект достижений оказывается разочарованным в себе депрессивным субъектом без возможности альтернативной формы заботы о себе и реализации себя в качестве субъекта желания. Эта парализованная форма существования упраздненного индивида, выгоревшего от хронической усталости или тревожного избегания сложного экзистенциального выбора, добротно осмыслена в трудах различных психоаналитиков, на которых детально я останавливаться не буду, но пару ремарок все-таки себе позволю.
Человек, существующий в чередовании длительного проживания опыта и прерывания, в котором возникает вероятность формирования нового опыта, оказываясь в тисках депрессии, находится как раз таки на том этапе, когда он, несмотря на временный проигрыш в гражданской войне за индивидуальную форму жизни (о которой он даже не знал), получает ту паузу для скуки, которая, по Беньямину, – птица, высиживающая опыт. Однако, чтобы этот опыт был осмыслен именно так, важно возвращение себе статуса субъекта желания, бегством от которого часто выступает клиническая депрессия. Мария Рита Кель в психоаналитическом исследовании социальных основ депрессии рассуждает о ней как о производном социального давления общества достижений. Медикаментозная атака на субъекта желания, переживающего боль и страдание, сильную грусть и беспричинную скуку с помощью диагностирования ментальных расстройств и терапевтической помощи (в духе настойчивого желания когнитивно-поведенческой терапии избавить человека от тревоги перед собственной конечностью и повысить эффективность с опорой на позитивную мотивацию) ведет к устранению самого субъекта желания до конформного упраздненного индивида с линейными траекториями проживания тех форм непрерывности опыта, в которых исключены перепады настроения и выпадения из потока нормальной жизни.
Псевдонаучный проект вычитания субъекта – субъекта желания, конфликта, боли, нехватки – проект, призванный обеспечить клиенту жизнь без беспокойств, приводит в конечном счете к обратному: к жизни, лишенной творчества и смысла. К жизни, в которой медикаментозное устранение проявлений боли существования тормозит или делает излишним все богатство психической работы, которая единственно способна сделать терпимой неизбежный страх перед конечностью, заброшенностью и одиночеством человека, а также придать этой боли некоторый смысл[239].
Непрерывность подталкиваний в контексте реализации неолиберального селф-менеджмента оказывается под угрозой, когда выгоревший субъект достижений сваливается в депрессию и ту форму радикальной экзистенциальной растерянности, при которой ему ничего не остается, как сказать «стоп». Делает ли он это добровольно или вынужденно в связи с полным истощением психических и иных ресурсов – так или иначе ему предстоит либо отрицать случившийся опыт и попытаться во что бы то ни стало встать в строй высокоэффективных достигаторов, вновь и вновь тщетно стремящихся хотя бы прикоснуться к реальному капиталу, либо начать долгий путь переоценки ценностей для формирования персональной герменевтики собственных желаний, ценностей и смыслов. Второй путь наверняка будет тернистым – на нем будут проживание утраты иллюзий, отказ от гонки за счастьем и успехом, замедление и частичная децифровизация, скука и лень, грусть и растерянность и много чего еще. Однако появится и надежда на то, чтобы обрести живой контакт с собой и начать делать выбор по ту сторону навязанной «тирании выбора», где ты всегда был обречен на то, чтобы бесконечно перебирать сервисы, услуги и товары разной степени ненужности, промахивающиеся мимо еще не обнаруженного своего контекста в духе вопрошания героя из фильма Тарковского[240].
Психоаналитик Рената Салецл пишет о диалектике раба и господина у Гегеля с точки зрения парадоксального осмысления темы выбора. Она делает это не через категорию мнимой свободы выбора в контексте перемещения от одного акта потребления к другому в ложной надежде обнаружить нечто иное в повторяющихся действиях:
Каждый человек испытывает радикальную неопределенность в отношении того, кто он… Выбор оказывается порой глубоко травмирующим, потому как влечет за собой утрату и открывает пустоту… Однако сама возможность совершения жеста выбора объясняет то, что субъект не детерминирован внешними и внутренними силами; а это, в свою очередь, объясняет тот факт, что субъективность всегда располагает определенной свободой…[241]
Субъект желания прорывается через тревогу, страх неопределенности и усталость от погони за мнимым счастьем, отказываясь от навязанных ролей mind worker и потребителя возможностей, тотально поглощающих внутреннюю жизнь, пытаясь вернуть себе интерпретативный суверенитет и экзистенциальный статус человека, осмысленно управляющего своей жизнью. Он сопротивляется внутренней оккупации психополитическими диспозитивами и ведет своего рода партизанскую войну, противоположную тем формам насилия над собой, где ему предписано быть надзирателем самому себе в опыте самоэксплуатации и самопринуждения к тем навязанным сценариям селф-менеджмента, где жизнь достигает предельного самоотчуждения упраздненного индивида, жертвующего возможностью выбрать другую жизнь.
Субъект заботы нащупывает желание жить вновь и вновь, на ощупь двигаясь в тумане неопределенности, чередуя интерес и тревогу в этом движении, то отвоевывая интерпретативный суверенитет, то выпадая в хлопотливую озабоченность миром. В этом процессе намечаются разрывы, отказ от тотальной перформативности, переосмысление опыта творчества и духовного поиска, осмысленного управления своим существованием на стыке аналоговой и цифровой реальности.
В итоге здесь будут представлены другие способы толкования себя в преодолении сторителлинга «головного мозга», беспощадно оккупирующего внутреннюю жизнь современного человека, подталкивая к тому, чтобы у него всегда существовала возможность быть субъектом достижений. Фактически это феноменологическая реконструкция возможных альтернатив психополитической оккупации внутренней жизни и повседневных практик партизанского сопротивления любым формам биополитической и психополитической власти, вынуждающей человека предавать себя ради потребления иллюзий.