Повседневная жизнь разворачивается уже как нечто само собой разумеющееся в «успокоенной самопонятливости обыденного толкования»[217]. Эта исходная истолкованность чаще всего встречается как принятие реальности такой, какая она есть, с опорой на то, что в феноменологии получило название естественной установки сознания. Человек живет в конкретной культурной-исторической ситуации таким образом, что его понимание происходящего в большей степени опирается на идею: дела обстоят именно так и не могут обстоять как-то иначе, потому как все происходящее именно таким и должно быть. В этом некритическом восприятии мира и самого себя протекает будничная активность – походы на работу, скроллинг ленты в соцсетях, покупки на маркетплейсах и другая суетливая озабоченность миром. Человек проводит свое существование в непрерывном потоке различных взаимодействий, коммуникаций и в решении бытовых задач, исключающих какие-либо экзистенциальные вопрошания и тот тип неспешного размышления, который мог бы прервать постоянную озабоченность ради осмысления себя и попыток разобраться с тем, как же обстоят дела, что вообще вокруг происходит и как с этим быть.

В автобиографии Бернар Стиглер рассказывает о том, как пришел к осознанию, что хочет быть философом. Путь достаточно экстравагантный: после провала «Красного мая» 1968 года он, как и многие юноши и девушки, разочаровался в левых идеях и политических тенденциях Франции, где по одну сторону был Сартр с его верой в безграничную свободу проектирования человеком собственной жизни, а по другую – Альтюссер, исполненный пессимизма от осознания, что идеология и формы власти пронизывают повседневную жизнь тотальным контролем, лишая человека надежды на хоть какую-то реальную свободу самоопределения. Стиглер не разделяет ни те ни другие крайности и, пройдя путь от владельца джаз-бара до грабителя банков и последующего тюремного заключения, погружается в самоисследование (благо свободного времени у него для этого предостаточно). Стиглер размышляет о переходе к философствованию, которое он понимает как некое усилие, выводящее человека из той инерции привычного понимания. Это приводит к новому взгляду на мир и на самого себя.

Биографический пример Стиглера лишь иллюстрация той специфической ситуации, в которой происходит некое «изменение ума» в том древнем смысле, который более известен наследникам христианской традиции как покаяние[218]. Важен этот переход в способах толкования себя и мира от привычной инерции непрерывного растворения в озабоченной суете к иной герменевтике субъекта, вокруг которой начинает разворачиваться практика вдумчивой и целенаправленной заботы о себе. Это напрямую связано с обнаружением нового типа опыта, в котором из естественной установки сознания человек начинает переход к интеллектуальному действию, связанному с критической работой мысли над самой собой[219]. Критическое мышление противостоит безразличию к идеологизированности повседневности в широком смысле слова. Идеологичность опыта равнозначна его истолкованности и не должна отсылать исключительно к политическому контексту в духе Альтюссера, Жижека и других левых мыслителей. Идеологичность предполагает, что человек находится в процессе непрерывной интерпретации существования, даже если эта интерпретация лишена какой-либо осмысленности и стремления к когнитивному усилию ради обретения большего понимания. В связи с чем Хайдеггер говорит об истолкованности мира, в которой «жизнь стоит сама по себе»[220].

Повседневная жизнь всегда интерпретируется с опорой на культурно-исторический контекст. Многообразие школ позднеантичной философии опирается на традицию сократовских вопрошаний и предлагает римским аристократам думать о себе определенным образом, соотнося мысль и благо, движение к добродетели и искусство существования. Несмотря на различие подходов, спокойное течение естественных циклов окружающей природы задает стремление к внутренней безмятежности и гармоничному принятию естественного порядка вещей, понятого через различные техники себя. В христианской традиции герменевтика субъекта интегрирована в большое повествование библейского нарратива, позволяющее стремиться к духовной борьбе и ведению аскетического образа жизни ради спасения души в вечности посмертной судьбы. В советскую эпоху строители коммунизма воспевали человека труда, опираясь на способы толкования и повседневные практики в процессе коллективизации и индустриализации. За каждым из этих способов существования стоит определенная система интерпретаций реальности и опирающиеся на нее регламентации того, как именно человеку стоит проживать жизнь. Но вот наступает эпоха текучей современности, рыночного общества достижений и тотального сториселлинга, фрагментирующего толкование реальности множеством микронарративов.

Привычная форма озабоченности и растворения в людях в контексте самоинтерпретации в наше время разворачивается на внешнее обустройство жизни, заботу о здоровье, счастье и финансовом благополучии. В условиях современных реалий она порой выражает себя в крайних формах непрерывного труда и гиперпотребления в связи с угнетающими видами неолиберального селф-менеджмента, постоянно подталкивающего субъекта достижений к саморазвитию, новым актам потребления и погоне за трендами. В этом специфическом опыте возникает особая форма герменевтики, ядром которой выступают сторителлинг инфлюенсеров, с одной стороны, а с другой стороны, комплексное проектирование потребительского опыта. Субъекты достижений интериоризируют маршруты и карты потребителей (customer journey map) в свои персональные нарративы и способы интерпретации в качестве руководств, аналогичных тем, что выполняла Библия для христиан или «Размышления» Марка Аврелия для древних стоиков[221]. Конфигурация технологий вокруг проектирования опыта потребителя задает рамку для интеграции разнообразных форм современной заботы о себе в структуру именно такого опыта. В большей степени, но не тотально.

Для держателя смартфона и зрителя бесконечной череды интернет-перфомансов, от рекламы брендов и разноформатного политического популизма до персонального сторителлинга блогеров и их подражателей, цифровая реальность выступает гигантским маркетплейсом продающих нарративов и форм психополитического управления. Оккупированное волшебством спектакля[222] воображение проектируемого потребителя выступает основой производства субъективности в эпоху текучей современности посредством непрерывного сториселлинга, исключающего любые альтернативы и формы жизни[223].

Словари[224] разнообразных форм самопомощи и практик современной заботы о себе интегрированы в сложную динамическую архитектуру потребительского опыта и оказываются в тесной связи с инструментами психополитического управления в форме рассмотренных в прошлой главе диспозитивов. Крах больших повествований и коллективных форм идентичности предоставил нам интерпретативный суверенитет не только в выборе герменевтики себя и понимания реальности, но и в том, как именно мы предпочтем заботиться о себе. Посетим ли модного таролога или обратимся к ChatGPT, будем снимать блог тихони-интроверта из лесной чащи или тапать хомяка в надежде улучшить свое финансовое положение, погрузимся в изучение стоицизма или нейробуддизма, отдадим предпочтение мировым религиям или во всю мощь двинемся к успешному успеху. Многочисленные психотерапевты, коучи личностного роста, финансовые консультанты, фитнес-тренеры, йоги с тарологами и астрологами предлагают не только свои консультации, обучающие курсы или сессии по работе над собой, но и определенные словари, задающие траектории для самоинтерпретации и понимания реальности.

Текучая современность, сотканная из многочисленных микронарративов, предлагает человеку именно потребительский опыт в качестве базовых настроек существования, а внутри него уже сервисы и услуги, отвечающие на тот или иной клиентский запрос, в том числе и в формате заботы о себе. Усвоенные диспозитивы в качестве некритически воспринятых ориентиров личностного развития и техник самопомощи ловко мимикрируют и под заботу о себе. Однако важно усмотреть возможность того, что группа «Тиккун» именует несоответствием спектаклю[225], то есть вероятные разрывы и тонкие различия в логике непрерывной очарованности потребителя впечатлений, а также обнаружить те точки реального кризиса, в которых могут начать прорастать формы альтернативного опыта.

Социолог Хейди Римке разработала классификацию современных форм самопомощи, которые предлагают человеку определенные словари и техники помощи себе либо как стили жизни (в контексте идейной приверженности традиционным религиям или культуре суеты), либо как практики заботы о себе в контексте особых ситуаций (например, кризисная психология по работе с утратой или пережитой травмой или прокачка личного бренда до того, как он будет достаточно крепким). Подобная классификация предлагает достаточный диапазон практик, позволяющих с разных сторон увидеть, как формы заботы о себе интегрированы в эпоху текучей современности. Это предварительное рассмотрение позволит сделать подводку к следующей главе, в которой и будут представлены возможные направления заботы о себе на основе несоответствия логике спектакля и психополитической оккупации внутренней жизни современного субъекта достижений.

Перечислю наиболее распространенные тренды заботы о себе, которые выбирают люди в наше время в попытках выстроить свою картину мира и обрести те способы интерпретации, которые кажутся им более подходящими или были стихийно найдены на просторах цифровой реальности в качестве ответов на различные жизненно важные вопросы[226].

Все перечисленные формы самопомощи предлагают словари для интерпретации человеком реальности и своего места в ней. В контексте социального конструктивизма я понимаю здесь курсирующие нарративы на рынке услуг как формы герменевтики себя и феноменологии повседневной жизни во «множественных мирах»[227]. Столкновение и даже острые конфликты интерпретаций можно регулярно наблюдать в комментариях у меня на канале, где каждый убежден в единственности той интерпретации, которую он дает. Ярким примером был комментарий о том, что моя проблема как философа в том, что я плохо знаком с эзотерикой и не знаю о том, что, по астрологическим прогнозам, ближайшие 19 лет – «период фейков».

Формы заботы о себе предлагают разные дискурсивные, темпоральные и терапевтические режимы, задающие фреймирование[228] как самой реальности, так и способов толкования своей жизни в различных повседневных и экзистенциальных ее аспектах. Заботясь о себе или растворяясь в суетливой озабоченности миром, человек полагается на усвоенное тем или иным образом понимание реальности и характерный для нее тип рациональности. Будут ли это астрологические прогнозы, карты Таро, следы больших повествований в традиционных религиозных практиках или же увлеченность саморазвитием в логике общества достижений – везде присутствует словарь, задающий ту или иную манеру жизни, стремления, мотивов, мечтаний и намерения субъекта желаний в форме управления своей жизни или в режиме проектируемого упраздненного индивида, растворяемого в магических практиках новой духовности.

Используя терминологию Мишеля Фуко, можно ставить вопрос о том, как современный человек балансирует на грани между тем, где он отвоевывает право быть субъектом желаний, использующим те или иные техники самости для заботы о себе, и тем, где он теряет автономию, скатываясь в самоотчуждение и растворяясь в суетливой озабоченности миром без надежды на управляемое конструирование персональных способов толкования себя и проживания жизни как своей собственной.

В гиперкультурном пространстве текучей современности отсутствует центр легитимации, как в эпоху больших повествований, утверждавших для религиозного человека Средневековья или советского строителя коммунизма ХХ века истинное понимание реальности в контексте основной идеологии. Повседневность в рыночном обществе достижений соткана, как классический наряд бренда Balenciaga, из рваных нарративов и фрагментарных образов, которые вторгаются во внутреннюю жизнь или произвольно выбираются в качестве руководства к действию в тех или иных обстоятельствах. Интерпретируя себя как вегана или феминистку, скрепоносного хранителя национальных ценностей или любителя утренних медитаций и практик осознанности, субъект конструирует свою гибкую идентичность с опорой на вынужденный интерпретативный суверенитет, неся бремя жизни наугад. Выбор герменевтики себя одновременно выступает выбором картины мира, что напоминает причудливое перемещение между мирами и способами идентификации в духе фестиваля исторической реконструкции или бала-маскарада, где собрались косплееры из самых разных сообществ с демонстрацией самых причудливых нарядов и приверженности экзотическим эстетикам.

В контексте нарративов самопомощи отсутствуют критерии того, что может стать модным трендом завтра и каким образом рынок отреагирует на плохое самочувствие Илона Маска или восходящую звезду в инфлюенс-маркетинге. Что угодно может оказаться случайным основанием для выбора словаря в контексте ответа на вопрос: как мне стоит прожить мою жизнь и какие смыслы/ценности мне близки? Одна моя знакомая около пяти лет ревностно придерживалась вегетарианского рациона, исповедуя ценности любви к животным и экоповестку, однако в какой-то момент ей попалась научная статья с результатами исследований о важности животного белка для нормального функционирования организма. Этого было достаточно, чтобы отречься от своей позиции и пополнить ряды мясоедов. Можно возразить, что это был переход от каких-то неразумных форм поведения и непонимания научной картины мира. Однако известный биолог и многолетний ведущий передачи «В мире животных» Николай Дроздов только после участившихся переломов и других травм отказался от вегетарианства «по рекомендации врачей». У меня нет никакого желания оценивать или критиковать тех или иных людей за выбор ими интерпретации реальности и той герменевтики себя, на которую они опираются в построении своей картины мира, конструировании персонального нарратива и выборе практик самопомощи. Приведенный пример с вегетарианством выбран случайно, но помогает проиллюстрировать интерпретативный суверенитет и бремя жизни наугад в эпоху текучей современности.

Перечисленные выше траектории селфхелпа и форм заботы о себе в современных реалиях находят отражение в самых разных стилях жизни и комбинируются в столь же разнообразных вариациях. Неостоики из Кремниевой долины активно медитируют по утрам и занимаются фитнесом, сочетая это с карьерными и финансовыми целями в логике успешного успеха; лайфстайл-блогеры практикуют «новую духовность» и верят в монетизацию личного бренда, не чураясь порой самых экстравагантных форм улучшения своего финансового благосостояния; люди науки могут увлеченно составлять астрологические прогнозы и рекомендовать коллегам гомеопатию и чтение «духовной литературы» в качестве решения физических и ментальных проблем со здоровьем[229]. В этом контексте вспоминается эпизод из фильма, где агент ЦРУ и ученый пришли на встречу в сообщество людей, контактировавших с инопланетянами, и те при условии строгой конфиденциальности решили поделиться опытом наблюдения НЛО. Когда ученый, проанализировав увиденное, попытался разубедить контактеров, уверяя, что они видят движение трейлеров по трассе в тумане, то им эта информации никаким образом не помогла изменить свой взгляд на мир. Потому что помимо «страсти по неведению»[230] человек, живущий в наше время, обречен на самостоятельное принятие решений о том, как именно ему проживать свою жизнь и что будет для него наилучшим выбором в той или иной ситуации. И кто бросит камень в пожилую тапальщицу хомяка или в тревожного доцента, заведующего кафедрой политологии, выбирающего астрологические прогнозы в качестве ценностно-смысловых ориентиров в повседневной жизни?

Забота как исходное состояние человеческой экзистенции находится в состоянии хлопотливой озабоченности миром, и многообразие нарративов в эпоху текучей современности и рыночного подталкивания к расширению потребительского опыта не содействует выходу в сфокусированное неспешное осмысление для совершения осознанного выбора в той или иной ситуации. Переживающий утрату человек может оказаться в ситуации, когда он знать не знает о существовании кризисной психологической помощи и возможности длительного проживания утраты под руководством автора книги «Наутро после потери». Но может случиться, что он выберет для коротания вечера просмотр сериала «Мертв для меня», соблазнившись описанием «комедии с черным юмором», и там неожиданно для себя получит сюжетную линию, где две подруги посещают группу по проживанию горя. Узнав об этом, он/она задумается о том, что его/ее утрата нуждается в том, что психологи называют работой горя, и ежевечерняя порция алкоголя вместе с надеждой на удачный расклад Таро – не единственный способ помочь себе в этой ситуации.

Внимательно рассматривая репертуар выделенных средств самопомощи и переводя взгляд на описанные в предыдущей главе психополитические диспозитивы, можно обнаружить, что управление собой с опорой на критически осмысленную подборку инструментов самопомощи может быть альтернативой неолиберальному селф-менеджменту, интегрирующему субъекта достижений в однообразную инерцию непрерывности потребительского опыта. Об этом и пойдет речь в следующей главе.