Возникает важный вопрос о том, как техническое преломляется по мере развития инновационных технологий в жизни человека. Как человек оказывается в амбивалентном состоянии, где он использует различные техники себя для проектирования своей жизни и одновременно оказывается в ситуации, где его собственной жизнью управляют посредством проектирования потребительского опыта. Агамбен, рассуждая о диспозитивах, упоминает смартфон в руках молодых итальянцев и в гневе хочет «запретить смартфоны», но будет наивно подозревать мыслителя в недальновидности и попытке демонизации современных цифровых технологий амбассадором какой-то тайной секты неолуддитов[195]. Его речь о том, что гипертехнологическое общество усиливает риски самоотчуждения и упразднения индивида посредством сложноорганизованного проектирования потребительского опыта. Того опыта, который блокирует возможности творческого проживания своей жизни с использованием техник себя и любых иных технических приспособлений для самовыражения или улучшения качества своей жизни.
Бён-Чхоль Хан, говоря о сториселлинге, мимикрирующем под создание нарративов прошлого, утверждает, что эти практики конструирования «продающих историй» исключают любой иной опыт[196]. То есть сториселлинг как некая генерация однообразной стимуляции к потребительской активности вновь и вновь содействует исключению любого иного опыта, выходящего за пределы такой потребительской активности. То есть сложная техническая архитектура цифровой среды надзорного капитализма оказывается для держателей смартфонов не просто способом управления вниманием и конвертацией этого внимания в новые формы поведенческих ресурсов, но и технологией субъективации, в которой последняя оказывается скорее десубъективацией. В условиях гипертехнологизации повседневности производство субъективности совпадает с проектированием потребительского опыта и оказывается токсичной средой, в которой невозможно осуществление заботы о себе с использованием репертуара техник, позволяющих управлять своей жизнью и в конце концов эту самую жизнь жить.
Бернар Стиглер, рассуждая о технологическом человеке, говорит о всяком, кто изначально становится субъектом в культурном пространстве, проходя социализацию и индивидуацию во взаимодействии с другими людьми и технологиями, опираясь на языковые способы коммуникации, обучение и усвоение различных типов социальных норм. Стиглер считает, что культурное пространство, где разворачивается повседневная жизнь человека, будь то первобытного предка или современника, стремящегося реализовать жизнь в качестве успешного бизнес-проекта, – это и есть техническая среда, а сама техника – способ существования человеческого бытия-в-мире[197].
Когда Фуко говорит о «об искусстве существования» и упоминает техники самости, позволяющие осуществлять заботу о себе, то уже в совсем ином контексте разворачивается техническое сопровождение производства субъективности, в котором индивид оказывается упраздненным держателем смартфона, компульсивно тапающим хомяка. Фуко определил два типа субъективации: 1) субъект, трансформирующийся в процессе познания истины, подобно античным философам или бегущим в пустыню христианским монахам, 2) декартовский исследователь-ученый, реализующий свое движение к иначе понятой истине в процессе эксперимента или теоретических изысканий. Субъект оказывается втянутым в процесс избыточной генерации технического, в котором ему отводится место винтика в гигантском цифровом конвейере. Принимающий судьбу стоик или ревностно колонизирующий природу герой «новой Атлантиды» в той или иной форме оказывается активным субъектом, использующим техники самости, пусть и радикально иным образом, но не превращающимся в сырьевой придаток технического процесса, в котором проектирование самой судьбы обывателя оказывается в руках технологий в буквальном смысле этого слова – когда ChatGPT сначала составляет натальную карту, а затем и план «идеальной жизни» на ближайшие 10 лет.
Я сочиняю электронную музыку более 10 лет, и мне нравится творческий процесс, позволяющий использовать невероятные технические возможности виртуальных синтезаторов, засемплированных инструментов из репертуара симфонического оркестра, различных видов роялей, невероятных эффектов, преобразующих звуки до неузнаваемости… Многообразие технических инструментов становится новым удивительным способом реализации самых причудливых музыкальных фантазий. Вся эта сложная комбинация девайсов и гаджетов выступает инструментами для самовыражения. Но вот в свободном доступе появляется искусственный интеллект, и мой старинный приятель с восторгом рассказывает, как с помощью модных промптов и в несколько кликов он генерирует музыку с помощью разных нейросетей. Эта музыка откровенно плохо сделана и не отвечает запросам аудиофила. Однако если не придираться, то она вполне может быть загружена на Spotify или другие аудиохостинги и предложена многочисленной армии слушателей. Драма Сальери и Моцарта оказывается в прошлом, и способы музыкального самовыражения и уровень композиторского мастерства двух мэтров кажется никому не нужной надуманной трагедией перед лицом гипертехнологизации. С одной стороны, она избавляет человека от усилий и мук творчества, а с другой стороны, незаметно лишает чего-то значимого, что связано с процессом субъективации как творческим использованием различных техник самости и технологий, посредством которых человек реализует себя и в том числе проявляет заботу о себе в современных реалиях.
Чтобы лучше понять эту амбивалентность технического в контексте человеческого существования, стоит обратиться к идеям Жильбера Симондона[198] и Бернара Стиглера[199] об индивидуации в процессе взаимодействия человека и технического, а также к рассуждениям Ричарда Сеннета о мастерстве[200]. Человек-техник – это и ремесленник прошлого, и инженер настоящего, они владеют неким знанием, позволяющим вести коммуникацию с тем или иным объектом. Моя супруга – двигательный терапевт, и она может устранить различные виды боли за считаные минуты, обладая знаниями о функциональной неврологии движения и анатомии человека. В начале нашего знакомства я не верил в подобные возможности и называл это какой-то магией и волшебством. Симондон пишет:
Техник в сообществе вносит новый и незаменимый элемент – элемент прямого диалога с объектом, поскольку тот скрыт или недоступен для человека сообщества; врач по внешнему виду тела знает о таинственных функциях, выполняемых внутри органов. Прорицатель по внутренностям жертв читает скрытую судьбу сообщества; жрец пребывает в коммуникации с волей богов и может изменять их решения или, по крайней мере, знать их запреты и выявлять последние[201].
Техническое раскрывается через взаимодействие человека и объекта или человека с самим собой. Говорим ли об овладении мастерством в кузнечном ремесле, грамотном управлении IT-проектом или техниками интроспекции в процессе вдумчивого неспешного чтения – в любом из этих сценариев разворачивается нечто новое, связанное с определенными изменениями в отношениях человека с подручным (в хайдеггеровском смысле слова) или с самим собой (в контексте технологий себя у Фуко). Человек осваивает культуру себя, проходя при этом сложно организованный процесс, в котором процессы обучения, воспитания, взаимодействия с людьми и техническими объектами образуют сложную конфигурацию становления личности. Лепит ли кто-то горшки или мастерски выполняет работу сантехника, готовит вкусные хачапури или изящно играет на фортепиано – мы сталкиваемся с тем, что подобное мастерство предваряло индивидуальное освоение технического инструментария, знаний и навыков. И в смысле освоения технологии управления техническим устройством или инструментом, и в смысле самого процесса индивидуации самого человека-техника, привнесшего новый опыт в свою жизнь. Сеннет отмечает родство ремесленничества с поэзией и акцентирует внимание на том, что в античные времена поэтическое мастерство относили к ремесленным практикам[202].
Овладение искусством существования и освоение техники того или иного ремесла оказываются в тесном родстве с истоков человеческой культуры. По сути, техник здесь представлен как человек, мастерски владеющий тем или иным мастерством. Его владение техникой – это владение пониманием того, как устроены те или иные вещи/явления/процессы, и способность использовать это в тех или иных целях. Однако ситуация радикально меняется, когда широкое распространение получают инновационные технологии, задающие тенденции гипертехнологизации. Цифровые технологии – это широкое поле для индивидуации/унификации того, как человек проектирует свою жизнь. Несомненно, что дистанционная работа позволяет как минимум не быть привязанным к месту, как это было до распространения интернета. Множество цифровых кочевников выбирают место проживания исходя из своих финансовых и технических возможностей, однако столь же высоки риски поглощения человека техническим проектированием потребительского опыта (о чем шла речь ранее).
Появление и распространение интернета создало не просто дополнительную технологическую реальность с различными потоками информации, но и открыло доступ к разным стилям и практикам жизни вместе с возможностью модификации своего опыта без привязки к статичным формам жизни, имевшим место ранее. Человек эпохи гипермобильности и гибкой идентичности может выбрать любые формы опыта, просто имея доступ в интернет, и просматривать контент от самых разных блогеров, и практиковать те или иные формы самопомощи. Появляется больше возможностей проводить много времени во всевозможных мирах, что, в сочетании с общим трендом на формирование потребительских привычек, означает приобретение определенного опыта. Можно позаниматься йогой и затем пойти в тренажерный зал, съездить в какое-то интересное место и побывать на ретрите, пойти к психологу, переживая кризис, и попутно заглянуть к астрологу за натальной картой и так далее. Существует многообразие вариаций, которые стали возможны благодаря расширению кругозора в отношении того, как живут люди и какие практики жизни предпочитают.
Одна из моих учениц увлечена культурой Японии, она никогда не была там, но ее очень занимает все, что касается жизни, эстетики и культурных особенностей этой страны. Благодаря интернету она удовлетворяет свой интерес и в каком-то смысле осваивает культурный код даже без физического присутствия, продолжая жить в российской столице, ходить на работу и попутно изучать культурную антропологию на частных занятиях.
Однако остается насущным вопрос о связи между техникой (в широком смысле слова) и способностью человека применять ее в управлении своей жизнью и заботе о себе. Насколько человек, реализуя те или иные техники, действительно рационально использует для достижения своих целей те или иные культурные артефакты (от языка до смартфона)? Насколько он сам включен среди всего этого многообразия технических взаимодействий как объект интервенций, меняющих и модифицирующих его опыт без его ведома и критического осмысления? Насколько, например, растущая популярность видеоигр и взаимодействие с техническими инструментами нового типа (компьютер, интернет и др.) открывают дополнительные технические возможности для реализации человеком своего потенциала?
Мастерство в искусстве существования или в работе ремесленника связано с особой ориентацией на достижение качества. Знакомая, учившаяся в консерватории, долгое время рассказывала о некоторых студентах, которые овладевали техникой игры на фортепиано, но их игра была совершенно немузыкальной в том смысле, что звучание было механистичным, без эмоциональных акцентов и характерных для высокого уровня мастерства игры нюансов, которые можно расслышать у Святослава Рихтера или Гленна Гульда. Происходил разрыв между техническим и тем, что сближает техническое с искусством в глубоком смысле слова. Эта тема сближения техники и искусства, мастерства и владения ремеслом раскрывается в рассуждениях о техниках себя у Фуко.
Гуалени переформулирует концепцию Фуко технологий себя с точки зрения преобразующих практик, задуманных для получения какого-то типа долгосрочного (и длительного) преобразующего опыта. Он также напоминает нам, что этический принцип, который, по мнению Фуко, мотивировал практику самосовершенствования в Древней Греции, был более проективным, чем нормативным. Таким образом, руководящим вопросом для греческого гражданина было не «Как я должен действовать, чтобы быть моральным субъектом», а скорее «Каким субъектом я хочу быть». <…> Люди, занимающиеся самотрансформацией, не просто следовали этическим высказываниям, а занимались поэтическим предприятием самодизайна[203].
В этой теме проектирования происходит раздвоение опыта. С одной стороны, это опыт человека, который проектирует себя как мастер-ремесленник и формирует новый опыт посредством интеграций в свою жизнь тех или иных техник себя или взаимодействий с гаджетами. С другой стороны, это растворение в людях, в хлопотливой озабоченности миром и реактивной форме жизни, поглощаемой проектированием потребительского опыта и психополитическими диспозитивами вплоть до полного упразднения индивида.
Обучаясь игре на музыкальном инструменте, овладевая техническим мастерством в инженерном деле или занимаясь собой в стремлении освоить искусство существования, человек находится в ситуации управления собой и той степени автономии, в которой он ощущает себя самостоятельно определяющим ценности и цели того, зачем и как он проводит время отведенной ему жизни. Это максимально противоположное ощущение индивидуации, в котором проходит освоение и присвоение своего существования, с отказом от механистической инерции растворения в суетливой озабоченности миром, в людях и в рутине потребительских практик. Жильбер Симондон указывает на очень важное различие между техническим в его современной форме (в частности, работе алгоритмов в цифровой среде, не дремлющих и надзирающих 24/7) и человеческим опытом:
Все машины подобны вычислительным машинам. Их аксиомы фиксируются на протяжении всей длительности операции, а выполнение операции никак не влияет на аксиоматику. Напротив, индивид – это сущее, в котором завершение операции вновь воздействует на аксиоматику интенсивными кризисами, каковые представляют собой переделку сущего. Непрерывность функционирования машины противоположна непрерывности с вкраплениями прерывностей, характеризующими жизнь индивида[204].
Вот в эти моменты прерывания, в которых в жизни человека происходит переосмысление ценностей и прожитого опыта, и открывается возможность творческого преобразования жизни и новых форм заботы о себе. В этот момент необходимо исключение из проектирования потребительского опыта, усиливающего стагнацию и воспроизведение одного и того же, потребительских практик, усугубляемых усиленной работой современных цифровых технологий.
Алгоритмы маркетплейсов и социальных сетей настраиваются на основе предпочтений пользователей, которые делают свой выбор, в очередной раз опираясь на рекомендации, чужие отзывы или опыт в конце концов всегда есть уже все осознавший и преисполнившийся ChatGPT). В итоге возникает «замкнутая на себе петля обратной связи, которая сводит выбор пользователя к узкому кругу однородных источников»[205]. Группа «Тиккун» в своей знаковой работе пишет о почти непрерывной кибернетической структуре вовлеченности индивидов и технологий в генерацию той модели мира, где человек интегрирован в сложно организованную гипертехнологическую реальность[206]. Лишь малая часть инженеров машинного обучения и ученых в сфере искусственного интеллекта владеют относительно полным пониманием происходящего, однако и это утверждение все больше и больше вызывает сомнение[207].
Недавно видел мини-ролик, где бабушке дали колонку с Алисой для общения, и их «диалог» был иллюстрацией различия между прерыванием в контексте человеческого общения и непрерывностью обратной связи со стороны цифрового помощника. Алиса бесконечно задавала вопросы и, не давая бабушке подумать, сама давала ответы или подбирала другие варианты. Этот поток обмена данными напоминал стресс-интервью на собеседовании в компанию с жесткой корпоративной культурой. Паузы, молчание, возможность обдумать и переосмыслить являются недопустимыми. Многозначительное молчание героев фильма «Любовное настроение» Вонга Карвая показалось бы адом для кинернетической реальности гипертехнологического общества[208].
Неудивительна сентенция Симондона в духе нравственных поучений потомкам, составляемых разными деятелями культуры, от Сенеки до Лихачева, в разные эпохи в контексте изменившихся обстоятельств.
Может развиться технический вкус, сопоставимый с эстетическим вкусом и моральной деликатностью. Из-за отсутствия культуры многие люди ведут себя примитивно и грубо по отношению к машинам. Устойчивость цивилизации, инкорпорирующей все большее и большее число технических сущих, не может быть достигнута до тех пор, пока отношения между человеком и машиной не сбалансированы и не наполнены мудростью согласно внутренней мере[209], какую может дать только культурная технология. Безумие владения и чрезмерное использование машин сравнимо с настоящей распущенностью нравов. Машины трактуются как товары для потребления невежественным и грубым человечеством, которое с жадностью бросается на все, что представляет собой внешнюю и надуманную новизну, дабы отвергнуть его, как только использование исчерпало качества новизны[210].
Об этой утрате технического вкуса и своеобразной распущенности нравов, образующей поглощение внимания пользователей цифровой реальностью, рассуждает и Бернар Стиглер в контексте осмысления гипертехнологического общества, частично описанного в первой главе. Для Стиглера человек технический существовал и был «носителем техники» во всех смыслах этого выражения. Он постепенно перемещался по своему пути, от палки-копалки и кузнечного молота к обслуживанию конвейера и сборке машин, а после и к своему полному упразднению и растворению в потоках больших данных, где нейросеть проектирует жизнь по лекалам вычислительных алгоритмов. Новый постчеловек вопрошает ChatGPT о том, как ему прожить свою идеальную жизнь, хотя этот путь и опирается на возможности «легкого-принятия-себя», но тем самым «промахиванием-мимо-себя»[211]. Процесс фрагментации восприятия пространства-времени, утрата форм коллективной и личностной индивидуации происходит в той культурной среде, где преобладают формы ускорения любых процессов и броуновского движения цифровых потоков данных.
Стиглер видит современного человека-потребителя как продукт исчезновения «я/мы»-ориентации в среде, сотканной из хаотичных информационно-технических процессов, импульсов и реакций. Жизненная ценность клиента в потоке сменяющих друг друга трендов, возникающих и исчезающих модных веяний, вытесняет всякую экзистенциальную чувствительность индивида, который ранее соотносил себя с неким «мы» (той или иной устойчивой группой с характерными для нее ценностями и техниками жизни). Профилирование пользователей, сегментация целевой аудитории для реализации той или иной маркетинговой стратегии в союзе обученных людей и нейросетей – новая гипертехнологическая среда обитания, в которой расцветают самопорождаемые формы технической активности. В частности, хорошей иллюстрацией этой тенденции является Spotify, загружающий треки, созданные нейросетями, что постепенно вытесняет реальных продюсеров из музыкальной индустрии (или, по крайней мере, музыка, созданная человеком, становится отдельной нишей, а не базовым свойством музыки вообще).
Стиглер использует аллегорию муравейника[212], которая отражает хаотичность цифровых стимуляций человеческих влечений и случайных образов/впечатлений, которые порождаются в медиасреде. Они противопоставляются смыслам, вокруг которых ранее происходила организация технической и культурной среды обитания человека и которые содействовали его личной психической индивидуации. Муравейник – это совокупность отдельных классов особей, идентификация которых происходит по особенностям их поведения. Подобно тому как муравьи испускают химические сообщения (феромоны) для идентификации себя другими, в цифровом человейнике происходит регулярный обмен информационными сообщениями («цифровыми феромонами») для идентификации поведения и определения «класса пользователя». В этом контексте метко отражает происходящие процессы унификации социолог Георг Зиммель:
На практике и в неясном чувствовании индивид, быть может, сильнее, чем им это сознается, низведен до quantite negligeable, стал пылинкой перед огромной организацией предметов и сил, которые постепенно выманивают из его рук весь прогресс, все духовные и материальные ценности. Переводят их из формы субъективной жизни в чисто объективную[213].
В контексте темы индивидуации техники и участии технического в процессе любого конструирования субъективного опыта (от неспешного чтения биографии Стиглера, рассуждающего о призвании к философии, до самовыражения посредством игры на фортепиано или создания музыки на компьютере) интересны мысли Стиглера о Сократе[214]. Если Фуко говорит о некоем развитии принципа заботы о себе и называет золотым веком эпоху стоического индивидуализма в Римской империи, то Стиглер акцентирует внимание на фигуре Сократа, который своим вопрошанием Алкивиада про заботу о себе одновременно помогает индивидуации как самого юноши, так и города, которым впоследствии будет руководить собеседник. Управление собой вкупе с политическим управлением оказывается тесно связано с тем, что практика заботы о себе разворачивается в определенном сообществе, без которого сложно представить саму практику освоения тех или иных техник себя[215]. В этом контексте переход от индивидуалистических техник себя[216] к рассмотрению практик заботы о себе как в личном формате, так и в формате жизни сообществ представляется мне тем самым продуктивным выходом из ловушки неолиберального селф-менеджмента, который стремится полностью оккупировать любые формы и практики самопомощи.
В свете вышесказанного можно говорить о двух типах проектирования опыта в контексте феномена заботы. Один тип связан с искусством существования, с характерными чередованиями непрерывности использования техник себя и овладения технологиями. Другой – с суетливой озабоченностью миром и растворением в проектировании потребительского опыта, где человек замыкается в петле обратной связи и механической инерции «одного и того же», стимулируемый однообразным сториселлингом ради совершения очередной покупки товара или потребления новой – хорошо забытой старой – иллюзии. Таким образом, стоит рассмотреть, как в текущих реалиях культура себя в конструировании собственного опыта заботы о себе с опорой на творческую вариативность противостоит поглощению жизни упраздненного индивида негативной нейропластичностью в нарастающем самоотчуждении и утрате ощущения управления собственной жизнью. Предлагаю посмотреть на репертуар практик современной самопомощи с позиции выхода к горизонтам здоровой заботы о себе.
Фактически проектирование опыта распадается на творческую индивидуацию, где техники себя и сама технологическая среда рассматриваются в контексте личного осмысленного управления своей жизнью, и на хаотичное проектирование унифицированного опыта в духе неолиберального селф-менеджмента или иных траекторий субъективации, где исчезает возможность индивидуации, а человек превращается в пучок тревоги, превращающейся в панику или попытки забыться путем приема культурных транквилизаторов вроде веселых роликов в TikTok, тапанья хомяка или компульсивных покупок на маркетплейсах.