Моим увлечением юности была хайдеггеровская экзистенциальная аналитика Dasein[146], представленная в его трактате «Бытие и время». Во многом мой текущий интерес к феноменологическому исследованию повседневности обусловлен этим влиянием и тем словарем, который немецкий мыслитель представил в своем фундаментальном творении. Юношеский максимализм удачно конвертировался в пафосное разграничение между подлинным и неподлинным существованием, представленным Хайдеггером, а интерес к собственной жизни и практикам себя находил удовлетворение в неоромантическом пафосе его мысли.

Однако и сейчас осмысление экзистенциальной аналитики на стыке с диспозитивным анализом Мишеля Фуко мне представляется вполне продуктивной методологической стратегией исследования практик заботы о себе и самого феномена заботы в контексте осмысления повседневности современного человека.

Прежде чем разворачивать феноменологическую реконструкцию многогранной темы заботы, важно связать предыдущие рассуждения с этим контекстом. Герменевтика субъекта достижений с опорой на психополитические диспозитивы в качестве руководства проектирования жизни и реализации каких бы то ни было целей производит упраздненного индивида и тем самым выступает непрерывной генерацией самоотчуждения. Этот опыт проживания повседневного существования выступает своего рода сбившейся с пути практикой заботы о себе, где нереалистичные ожидания, самопринуждение и другие формы токсичного селф-менеджмента задают траектории десубъективации, устраняющие возможность жить своей жизнью. Однако, чтобы подобраться к теме «своей жизни» и того, чем она является по ту сторону самоэксплуатации и самопотребления, преобладающих в индивидуализированном рыночном обществе, важно обратиться к пониманию самого феномена заботы. Причем в том его исходном базовом состоянии, с которым ассоциируется человеческое существование до всякой детализации в таких формах, как забота о себе, озабоченность покупкой нового айфона или выплатой кредита по ипотеке, количеством лайков в соцсетях или тем, что скажут люди, когда узнают о том, что, по мнению конкретного человека, они знать не должны. Все эти повседневные практики в процессе взаимодействия с другими людьми, самими собой и окружающей действительностью обнаруживают то, что Мартин Хайдеггер называет «исходной бытийной целостностью» человеческого существования, приоткрываемой как феномен заботы.

Озабоченность чем-либо, полная беззаботность, поиск способов помочь себе посредством психотерапии или модных духовных практик, желание монетизировать хобби или заряженная мотивацией практика непрерывного обучения – все это и многое другое разворачивается в ежедневных способах принятия решений, целеполагании, тревогах и мечтах, интерпретациях и взаимодействиях с другими людьми, где фоном присутствует эта исходная форма заботы.

Нет ни возможности, ни цели осмыслять весь репертуар способов интерпретации человеческого существования немецким мыслителем, как и нет необходимости детальной историко-философской реконструкции его идей на разных этапах творчества с попутным осмыслением его причастности к тем или иным политическим взглядам или каким-то иным веяниям западно-европейской мысли начала первой половины ХХ века. Мой интерес обращен исключительно на хайдеггеровское рассмотрение экзистенциала заботы с последующей тематизацией практик заботы о себе у Мишеля Фуко, которые, по моему убеждению, могут быть глубже осмыслены с опорой на предварительную феноменологическую реконструкцию заботы в контексте повседневного существования, до того как она обретает дополнение «о себе».

Исходная ситуация человека – бытие-в-мире, то есть потенциальный широкий репертуар того, каким образом человек распорядится возможностями, которые всегда уже в любом контексте, независимо от статуса, гендера, финансового благополучия и других социальных атрибутов, у него есть. Человек, уже растворившийся в озаботившем его мире[147]. Опираясь на саму ситуацию повседневной деловитости, от домашних хлопот и дедлайнов на работе до модных трендов и призывов выйти из зоны комфорта со стороны мотивационных коучей личностного роста, феноменологически схватывается ситуация заботы как неизбежной озадаченности человека в ежедневном решении вопросов о том, как распорядиться собой и как именно жить эту жизнь. Заданы ли эти вопросы с опорой на пройденный путь рефлексии и самопознания, возникли ли они на встрече с психотерапевтом или вообще никогда не возникали даже на горизонте – так или иначе сама эта повседневная озабоченность и растворение в ней сопровождают всякого, кому было суждено быть заброшенным в этот мир.

Хайдеггер акцентирует внимание на том, что любые модусы проявления заботы – будь то озабоченность вещами (в контексте современных реалий – гиперпотребление) или заботливость, проявляемая во взаимодействии с людьми (например, в процессе воспитания детей или романтического ухаживания в конфетно-букетный период) – лишь проявления тех базовых настроек бытия-в-мире, которое в «своей сути забота»[148]. Здесь же проясняется позиция автора в отношении заботы о себе, которая оказывается не более чем тавтологией в онтологическом смысле этого словосочетания:

Забота поэтому не имеет первично и исключительно в виду и изолированного отношения Я к самому себе. Выражение «забота о самом себе», по аналогии с озабочением и заботливостью, было бы тавтологией[149].

Существование человека разворачивается во времени и не является застывшим состоянием предельной понятности, удовлетворенности и ясности фактически ни в каком из длительных периодов жизни. Моменты счастья и удовлетворенности (как после продуктивного рабочего дня или на курорте в долгожданном отпуске) – лишь мгновения и эпизоды, возникающие в контексте продолжающихся различных вариаций проявления заботы как формы глубокой связи человека с миром, своим телом, отношениями с близкими и дальними, технологиями, товарами, услугами, сервисами и, конечно же, смартфоном, создающими сложную сеть между человеком в непрерывном состоянии заботы и тем репертуаром ее проявлений, которые разворачиваются во времени на протяжении всего существования человека, прерываемого лишь последним дедлайном.

Забота возникает онтологически раньше любого намерения или принятого решения, всякой мотивации или наброска своего жизненного проекта. До начала размышления о том, как «монетизировать свои способности» или грамотно «инвестировать человеческий капитал», до начала какого-либо действия или осмысления себя с опорой на идею саморазвития. Принятие решений или постановка целей, отвечающих на вопрос, ради чего, – уже суть проявления заботы. Говорим ли мы о суетящихся достигаторах успешного успеха, изнуренных недосыпом курьерах или почивающих на райских островах «тревел-блогерах», в любой степени интенсивности или ее мнимом отсутствии разворачивается «растворение в озабоченности», или «забота о себе». Любое желание или намерение онтологически предполагает фундамент заботы, которая может обратиться в сторону самоотчуждения, сбившись с пути и подпав под влияние модных трендов, выступающих инструментами психополитического управления внутренней жизнью современного индивида. Уставший достигатор проявлял заботу не меньше, чем вальяжно отдыхающий на Гоа дауншифтер в облаке несигаретного дыма. Нет никакого способа утвердить ту или иную модель поведения в качестве более желательной и даже правильной, особенно с позиции выбора определенной формы заботы о себе как единственно возможной и даже необходимой всякому человеку.

Растворяясь в повседневной суете и стремясь к успешному успеху, человек проявляет заботу, однако в модусе озабоченности в перехвате своего исходного намерения некой успокоенной понятливостью, выраженной в тех ценностях, которые, по своей сути, оказываются формами психополитического управления, мимикрирующими под мудрое наставничество и руководство растерянного и сбитого с толку хаосом возможностей индивида. Здесь возникает нарастание самоотчуждения как следствия заботы в форме хлопотливости и озабоченности[150]. Выражение «культура суеты» прекрасно схватывает эту интенсивную деловитость, где реальное повышение личной продуктивности порой легко скатывается в различные формы имитации деятельности, где сложно различить моменты перехода от работы к отдыху и прокрастинации в формате тихого увольнения. Также переход от саморазвития к выживанию в реализации «жизни как нужды» с трудом обнаруживает себя в контексте осмысления неолиберального селф-менеджмента, где описанные выше диспозитивы легко интегрируются во внутреннюю жизнь современного человека и мимикрируют под его личные мотивы, «свободу выбора» и другие характеристики заботы о себе в многообразии ее возможностей и проявлений.

Забота может оказываться формой эскапизма и бегством от реальности в мир новой духовности, голосов Вселенной или иных магических решений, которые предлагает современный рынок духовных услуг. Медитативное «быть в моменте и потоке» под запах благовоний и звуки природы в Airpods делает проблематичным связь «заботы» и «реальности». Психоцентрический субъект саморазвития оказывается в специфических отношениях с реальностью, выбирая заботу о себе, понятую порой крайне экстравагантно и лишенную какой бы то ни было попытки предварительного осмысления. Укрываясь в убежище самоизоляции, человек теряет контакт с собой и реальным миром, отрицая базовую связь с ним как единственную форму жизни, данную каждому, чье существование – это бытие-в-мире. Многообразие сценариев самопомощи и помогающих практик в современном индивидуализированном обществе замыкает феномен заботы на тех сценариях производства субъективности, в которых даже тема подлинного существования, ставшая во главу угла в хайдеггеровском понимании человека, оказывается вывернутой наизнанку и превращенной в один из компонентов неолиберального селф-менеджмента[151].

Однако, возвращаясь к интересующим меня аспектам осмысления феномена заботы у Хайдеггера, отмечу исходную серединность повседневного существования[152]. Несмотря на попытку нормализации жизни на пределе и максимального использования всех ресурсов, призывов раскрыть потенциал с постоянным пополнением списка достижений любыми возможными способами, срединность повседневного существования остается характерной чертой жизни условно обычного человека, звезд с неба не хватающего. Будет ли это поведение понято как конформизм, присущий большинству людей, или как защитная реакция от напирающей реальности общества достижений, не важно. Стоит обратить внимание на эту черту человеческого существования, которую можно описать как бегство от свободы и избытка ответственности, в особенности в условиях текучей современности и повсеместной усталости от гнетущей неопределенности. Словно подчиняясь экзистенциальной гравитации, человек сопротивляется усиленным попыткам вытащить его из зоны комфорта и отдает себя на аутсорсинг готовых решений в формате проектирования потребительского опыта, вслед за героем мультфильма «Ежик в тумане» повторяя аффирмацию дня: «Я в реке. Пускай река сама несет меня».

Однако именно в этом отказе от себя и попыток разобраться, что же вокруг происходит, разворачивается логика психополитического управления субъектом достижений, оккупирующая заботу и предоставляющая широкий репертуар потребительского опыта в качестве ответа на незаданные вопросы о себе, своей жизни и способах ее проживать в согласии с голосом совести, личным желанием или выстраданным интересом. Растворяясь в озабоченности миром, или в суетливой хлопотливости в контексте отношений с другими, стремясь быть лучше, выше, сильнее, или отказываясь от всякой амбициозной цели, будучи опрокинутым в депрессию или выгоревшую усталость, человек не может избавиться от необходимости проявить заботу о себе, пока он даже просто продолжает дышать, хотеть есть и удовлетворять другие базовые потребности.

Эта предварительная феноменологическая разметка феномена заботы, как мне думается, должна помочь лучше и многограннее увидеть сложную проблематичность в переходе к тематике заботы о себе в позднем творчестве Мишеля Фуко. Кроме того, она необходима для прояснения тех коллизий в контексте становления субъективности западного человека, во многом имеющей отношение к некогда озвученному Сократом в диалоге с юношей Алкивиадом вопросу: «Заботишься ли ты о себе?»[153]