Как-то я наткнулся в феноменологических комментариях Мартина Хайдеггера к Аристотелю на мысль о том, что исследование прорастает внутри самой повседневности. Именно в буднях самого существования разворачивается мысль, которая даже при достаточно высоком уровне теоретической концептуализации и характерного для такого отрыва от конкретики опыта абстрагирования все равно сохраняет свой первичный экзистенциальный статус. Как бы кому-то из мыслителей или обычных людей ни хотелось покинуть мир бренных форм и оказаться в мире идеальных теоретических конструктов, все равно жизнь продолжает брать свое, и изнутри этой жизни разворачивается исследование.

Мое поступление на философский факультет не было связано с желанием прочесть и систематически изучить историю философии от Античности до наших дней. Не было у меня и стремления построить карьеру философа-исследователя в академической среде. Интерес был сугубо экзистенциальным. Меня занимали собственная жизнь и вопросы, возникавшие на ее разных этапах. На третьем курсе я писал первую работу, где точкой опоры была книга Мишеля Фуко «Забота о себе». Научный руководитель обратил внимание на главу «Культура себя» и сказал, что именно этот фрагмент текста станет опорой в том, что меня интересует. Вплоть до написания диссертационного исследования[145] я уже с этой линии не уходил. Не ушел и сейчас – по-прежнему сохраняю интерес к этой тематике как в повседневной жизни, так и в философско-исследовательских изысканиях.

Важной вехой стала моя кандидатская диссертация. Ирония заключалась в том, что в тот период я был погружен в религиозную традицию православия, учился на миссионерском факультете Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Как следствие, диссертация моя получилась не столько с акцентом на освоение текстов в рамках историко-философского исследования, сколько стала апологетической работой в контексте сравнительного анализа позднехайдегеровской мысли, которая во многом действительно сближается со средневековой мистикой в духе Иоганна Экхарта и богословской традицией православия, с опорой на связанный с этой традицией корпус текстов религиозных мыслителей ХХ века. Несмотря на тематику заботы о себе в духе Пьера Адо и Мишеля Фуко как важной составляющей моего тогдашнего исследования, это было скорее вспомогательной методологической опорой, нежели занимало меня в свете всего вышесказанного.

Важный нюанс заключается в том, что в период написания диссертации я действительно был погружен в церковную жизнь, регулярно посещал богослужение, пел в церковном хоре и всерьез осваивал корпус святоотеческих текстов, соблюдая свод правил и практик, связанных с постом и другими аспектами религиозного образа жизни. В связи с чем процесс работы над текстом диссертации был небеспристрастным и в каком-то смысле заряженным личным опытом экзистенциального проживания описываемых практик заботы о себе с сопутствующим историко-философским анализом. На тот момент я был совершенно далек от психотерапии, и представленная в диссертации критика экзистенциально-гуманистической модальности помогающих практик производилась с опорой на словарь православной антропологии и характерный для нее взгляд на внутреннюю жизнь человека, в которой сценарий «человека как проекта» был a priori ассоциируем с путем в греховную бездну.

Тем не менее собственный исследовательский путь, многолетний опыт личной психотерапии и множество перипетий в жизни не могли не изменить фокус восприятия самых разных вещей и в том числе осмысление самого феномена заботы о себе, о котором некогда была написана диссертация. Сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что мне интересно переосмысление этой темы в русле большего сближения с тем ракурсом и способом проблематизации «культуры и техник себя», которая представлена в поздних текстах Мишеля Фуко, и мне представляется крайне интересным переосмысление как самого наследия французского мыслителя, так и того, что 20 лет назад стало моим диссертационным исследованием.