Ги Дебор в своей книге-манифесте «Общество спектакля» без лишних прелюдий утверждает, что жизнь современных обществ уже во второй половине ХХ века стала превращаться в сплошное «нагромождение спектаклей», утверждая особую форму власти, связанную с представлением мира посредством медиатехнологий. Телевидение и кино, а затем цифровые медиа с обилием разнообразного визуального контента все больше размывали границы между аналоговой действительностью и миром виртуальных грез и фантастических образов в конструировании перформативного опыта. В контексте производства субъективности особую власть получил диспозитив перформативности, посредством которого производятся пассивные зрители, жаждущие новых впечатлений и постоянного обновления опыта.

Повседневная жизнь рядового пользователя смартфона сопровождается калейдоскопом образов, картинок, коротких видео, сериалов и другого медиаконтента, не только насыщающего внутреннюю жизнь разнообразием визуальной информации, но и стимулирующей к участию в потреблении товаров и услуг даже без активных действий, то есть совершения покупок. Быть зрителем, в логике Ги Дебора, – это быть тем, чье воображение и восприятие включено в идеологизированное проектирование субъективного опыта. Переход к проектированию стилей жизни в современной стадии развития рыночного общества и их максимально прицельной кастомизации в большей степени находит отражение в диспозитиве перформативности, задающем рамки того, как именно настраивается оптика человека, просто открывающего глаза после ночного сна и берущего в руки смартфон, чтобы узнать, как обстоят дела в мире.

Среди нарративов и повседневных практик, а также гуманитарных исследований, их осмысляющих, можно встретить много отсылок к рассматриваемому диспозитиву. Среди них – повсеместное прокачивание личного бренда и проявленности, смешение жизни и реалити-шоу; генерация огромного количества визуального контента, от блогеров на YouTube до сериалов на Netflix; коммуникации посредством образов и коротких видео в социальных сетях; активные инвестиции в эстетику тела посредством фитнеса и пластической хирургии; желание создать «залетающие рилсы», которым одержимы как обычные пользователи, так и профильные специалисты, от маркетологов до психологов; концепции общества спектакля Ги Дебора и общества впечатлений Стивена Майлса и, конечно же, ставшие классикой рассуждения Жана Бодрийяра о симулякрах и гиперреальности; в «теории Девушки» группы «Тиккун»; «перформативный поворот» в современных исследованиях культуры и общества (развитие таких направлений, как performance studies и celebrity studies); концепция туриста как охотника за достопримечательностями в новой теории праздного класса в размышлениях Дина Макканелла; растущая популярность перформативных видов искусства – танцы, живопись и визуальный дизайн. Эти и многие другие нарративы, практики повседневной жизни и гуманитарные исследования осмысляют феномен перформативности в разных его формах и проявлениях.

В рыночном обществе производство субъективности предпринимателя самого себя тесно связано с конструированием себя посредством визуальных технологий. Человеку предписывается участие в гонке достижений под лозунгами саморазвития, а также инвестирование в оптимизацию своего внешнего вида и других способов создать яркую картинку, привлекающую внимание других зрителей с последующей монетизацией. Активно развивается индустрия красоты в разных ее направлениях, от фитнеса и средств гигиены до косметической хирургии, уверяющей в своей способности повернуть процессы естественного старения вспять. Идея «быть лучшей версией себя» и победить любые «недостатки» внешности посредством разнообразных практик самооптимизации внешнего вида активно подогревается производителями разнообразной продукции и форм эстетического труда, от ежедневного макияжа и занятий спортом в фитнес-залах до регулирования поведения с помощью приложений по контролю потребления калорий. Кажется, что может быть безобиднее съеденного на завтрак бутерброда? Но даже тут разворачивается целое поле борьбы, сочетающей в себе разнообразные нарративы, медиаконтент и практики питания, регламентируемые психополитикой. Удивительная история произошла в одном из мексиканских штатов, где все население активно потребляет напитки компании Coca-Cola с раннего детства, в связи с чем многие болеют диабетом и страдают от тяжелых форм ожирения. При этом масштаб политического влияния самой корпорации настолько велик, что ограниченный доступ к обычной питьевой воде (она банально дороже газировки, как ни странно) никак не регулируется со стороны властей, а сама компания находит решение в формате пропаганды здорового образа жизни и занятий спортом, которые должны помочь обывателям улучшить состояние своего здоровья, парадоксальным образом не отказываясь от чрезмерного потребления сладкой газировки.

В книге с характерным названием «Психополитика еды. Кулинарные обряды посвящения в неолиберальную эру» исследователь Михалис Ментинис осмысляет, как индустрия питания и многообразие фуд-сервисов, от доставки еды до ресторанов и видеоконтента с рецептами приготовления блюд, создают сложную архитектуру управления вниманием потребителя и проектированием опыта человека. Теперь человеку нужно не только ежедневно эстетически трудиться над собой, следя за «лишними килограммами», но и стремиться посетить красивые рестораны и кафе, обладающие должным уровнем репутации, фотографии из которых позволят спровоцировать у зрителей в соцсетях чувство зависти. Фигура гастросексуального мужчины, отправляющегося в путешествие по Грузии для активного потребления чачи и хинкали, соседствует с фигурой анорексичной женщины, переживающей о несоответствии конвенциональным стандартам спортивной подтянутой фигуры, волей-неволей участвующей в непрерывном конкурсе красоты, превратившимся в одно большое реалити-шоу «Кто самая красивая?». Нарративы телесности, сексуальности, внешней эстетики и пищевого поведения переплетаются в обществе спектакля и выполняют ведущую роль, форматируя и «разделяя чувственное»[97] в контексте психополитического управления вниманием, воображением и эмоциональными реакциями на многообразие визуальных стимулов.

Я называю эту обширную гетерогенную область, где сексуальное и пищевое переплетаются и смешиваются, гастросексуальным режимом; символическим порядком, в котором секс и еда, сексуальное и пищевое пересекаются, соединяются, заменяют друг друга (секс – это еда, а еда – это секс) в ряде линейных и смешанных способов и конфигураций… многочисленные способы, которыми гастросексуальность формируется и выражается в повседневной культуре, начиная от «мороженого с виагрой для женщин» и заканчивая кулинарными книгами с рецептами на основе спермы, не говоря уже о пищевой порнографии, телевизионных кулинарных программах и диетических императивах[98].

Производство субъективности в контексте описанных ранее форм саморазвития включает многообразие проектирования стилей жизни и форм опыта, где образы и представления выступают основным способом трансляции того, что можно и должно сметь и каким образом проживать свою жизнь. Что и как вы едите, какие места вы посещаете, какую одежду покупаете, чтобы выглядеть определенным образом, о чем мечтаете, увидев фото в социальной сети очередного инфлюенсера или яркое короткое видео из путешествий под приятную музыку, – все это многообразие визуального контента формирует траектории герменевтики, изнутри которых разворачиваются персональные нарративы и повседневные практики себя в мире, где казаться, а не быть не только нормально, но и необходимо, если хочешь прийти к успеху и благополучию.

Антрополог Илана Гершон, исследуя особенности неолиберальной агентности, то есть того, как разворачивается управление собой в контексте неолиберального селф-менеджмента, делится результатами полевых исследований среди студентов американских университетов на тему роли личного брендинга в их жизни и карьере[99]. Она пишет о том, что личный бренд становится неотъемлемым атрибутом подготовки к выходу на рынок труда, а ведение социальных сетей под углом возможной реализации в профессиональной сфере постепенно оккупирует различные аспекты частной и публичной жизни людей уже на стадии получения высшего образования. Исследовательница определяет, что личный брендинг – это жанр перформанса, который включает в себя набор семиотических техник, предназначенных для решения проблемы, которая возникает, когда работники стремятся представить себя достойным в соответствии с современными неолиберальными концепциями идеального рабочего Я предпринимателя самого себя. Проектирование личного бренда становится обязанностью для любого работающего человека, независимо от того, является ли он руководителем компании, менеджером среднего звена, самозанятым или рядовым сотрудником на складе Amazon. Новые рыночные условия под влиянием неолиберальной идеологизации личного существования требуют, чтобы каждый человек соответствовал представлениям об идеальном сотруднике. В своей статье Илана Гершон подчеркивает фундаментальное противоречие неолиберальной антропологии, которая фиксирует необходимость, с одной стороны, быть максимально гибким и подготовленным к вызовам постоянно меняющейся рыночной экономической среды, но, с другой стороны, создавать жесткий дизайн личного бренда. Несмотря на важность владения широким репертуаром навыков, знаний и разнообразного опыта в различных компаниях, важно, чтобы претендент на конкретную вакансию представил себя с наиболее выгодной стороны. Неолиберальное требование гибкости вступает в противоречие с потребностью в устойчивом взгляде на претендента, который является личным брендом, то есть набором желательных для компании функций и навыков, отраженных в его самопрезентации в социальных сетях и резюме.

Персональный брендинг становится способом укрепления конкурентных преимуществ на рынке труда и призывает к внедрению уникального набора личных качеств и способностей в упаковке вашего собственного Я. В результате эта практика самобрендинга должна помочь приобрести и реализовать особый стиль управления собой в условиях высокой конкуренции, который, по мнению различных экспертов по персональному брендингу, должен придать силу и внутреннюю уверенность человеку, вольно или невольно практикующему неолиберальный селф-менеджмент в различных аспектах своей повседневной жизни.

Фактически проектирование личного бренда выступает созданием «перформативной аутентичности»[100], парадоксальным образом подчеркивающим необходимость проявить нечто уникальное и особенное, что характерно для конкретного человека, но и достаточно унифицированное, чтобы быть понятым и одобренным целевой аудиторией, возможным бизнес-партнером или работодателем.

Субъект в обществе сингулярности постоянно окружен обилием вещей, пространств, событий, медиаформатов и услуг, которые претендуют на сингулярность, поскольку обладают нарративными, эстетическими или лудическими качествами и аффективной привлекательностью. В итоге он приходит к выводу, что это социальная норма: нечто имеет силу в мире, только если оно интересно и ценно, а значит, сингулярно, воздействует аффективно и кажется аутентичным. Как следствие, субъект позднего модерна ожидает такого же своеобразия как от других субъектов, так и от себя самого[101].

Недавно одна из моих взрослых учениц, публикующих книги по теме личного брендинга, сообщила, что издательство, с которым она сотрудничает, не начинает работу с авторами, если у них нет 10 тысяч подписчиков в какой-либо из социальных сетей. Актив такого рода считывается не только как хорошая стратегия личного бренда, но и как более удачная инвестиция из-за имеющейся аудитории – потенциальных покупателей будущего продукта.

Семантическое поле неочевидных коннотаций перформативной аутентичности в контексте неолиберального производства субъективности связано с такими словами, как «прозрачность», «исповедальность», «особенность», «настоящесть», «искренность». Каждый из этих аспектов раскрывает определенным образом логику диспозитива перформативности в том, как именно осуществляется производство субъективности в мире, где внешняя проявленность полностью вытесняет нужду в чем-то глубоком, содержательном и несоответствующем тотальному спектаклю, растворяющему в калейдоскопе образов все, что претендует на движение вглубь, где не слышны ничьи голоса[102].

Бён-Чхоль Хан, рассуждая о тотальной прозрачности современного общества, настаивает на том, что именно в этом реализует себя новая форма управления современным человеком[103]. Человеку привычно делиться всем, что происходит в его жизни в социальных сетях, – от бытовых малоинтересных событий до серьезных экзистенциальных кризисов. Все непроявленное и невоспринятое мыслится как непроизошедшее и несуществующее. Прозрачность предстает устремленностью к тому, чтобы делать внешним и воспринимаемым все, что может быть внутренним. В «теории Девушки» группы «Тиккун» метко схвачена эта особенность современного человека, ориентированного на то, какое впечатление он производит на других, и стремящегося проявить и превратить в перфоманс абсолютно все[104]. Тиккуновская девушка лишена экзистенциальных терзаний и наблюдений за внутрипсихическим опытом, потому как ее внутренний мир вывернут наизнанку. Она вся во внешности. Сотворение перформативной аутентичности, скроенной по лекалам модных трендов в сфере косметологии, ухода за собой и техник самопомощи, поглощает всю жизнь без остатка. Тиккуновская девушка на энергетиках мечтает быть тревел-блогером, отдыхать на экзотических островах и яхтах, потягивая прохладный коктейль и публикуя свидетельства гламурной жизни в соцсетях. Она верит, что Вселенная слышит ее, просто потому что она этого достойна. Она выступает амбассадором позднего капитализма, ее манифест – вызывать зависть к своему избыточному наслаждению. Никакой экзистенциальной драмы от невыносимой легкости бытия. Ее вечная молодость, обеспеченная косметологией, хирургией и навыками фотошопа, призвана утвердить торжество праздничной неги в качестве бесконечного счастья бытия Young-Girl.

Однако если описанный «Тиккун» формат субъективации современного потребителя кажется вполне себе понятным и логичным продолжением психополитического управления в аспекте диспозитива перформативности, то ушедшие в леса по завету Юнгера «новые отшельники» должны быть совершенным антиподом и примером борьбы за аутентичные практики проживания своего существования. Однако увы и ах. В соцсетях также можно встретить радикальные примеры такой прозрачности и овнешнения, когда девушка-блогер живет в глухой деревне совершенно одна и ведет свой блог тихони-интроверта, рассказывая своей многотысячной аудитории об одинокой жизни, своих мыслях и переживаниях этого экзотического опыта. Яркий пример превращения жизни в реалити-шоу, хотя изначальный замысел и выбор такой жизни был продиктован желанием оказаться вдали от шума больших городов с их избыточной публичностью и многолюдностью.

Важным оттенком перформативной аутентичности как нового социального требования выступает настойчивая исповедальность в самовыражении с акцентом на подлинность и искренность. Анализируя конституирование субъективности в раннехристианскую эпоху, Мишель Фуко акцентирует внимание на том, насколько значимыми стали практики исповеди в рамках религиозной жизни как мирян, так и монахов. Философ находит источники этих форм испытания совести в нарративных практиках римских стоиков, которые наметили последующие сценарии развития особых форм внутреннего надзора за мыслями и чувствами в христианской «культуре себя».

Письмо – стенограмма испытания совести. В нем подчеркивается то, что ты делал, а не то, что ты думал. Это отличает практику эллинистического и имперского периода от более поздних монастырских практик. Сенека тоже описывает лишь поступки, не мысли. Но здесь уже просматривается христианская исповедь[105].

Однако если христианская исповедь была формой интимной жизни и сохраняла статус конфиденциальности в контексте общения верующего и его духовного наставника, то современная искренность в жанре публичной исповеди стала мейнстримом и нормализована как атрибут уверенности в себе и готовности быть настоящим даже перед миллионной аудиторией. По мере избыточной психологизации индивидуализированного опыта современного индивида люди делятся в сторис теми же вещами, что и наедине со своими психотерапевтами, и не чураются заниматься душевным эксгибиционизмом в самых экзотических формах. Так, Варвара Щербакова прославилась своими показательными выступлениями, с поразительной искренностью отпуская шутки на тему своей интимной жизни в мельчайших подробностях, заработав себе популярность самой откровенной и уверенной в себе стендап-комикессы. В различных подкастах, многочисленных интервью и просто публикациях в социальных сетях известные персоны и никому не известные личности делятся абсолютно всем, что происходит в их жизни, принимая по умолчанию, что привлечь к себе и своей истории внимание можно только чем-то особенным и уникальным.

В сегодняшнюю эпоху позднего модерна все больше и больше речь идет о целенаправленном выявлении уникального, что означает работу над этим, будь то в творческом агентстве или в вашем собственном образе жизни. Вы хотите вести образ жизни, в котором окружаете себя уникальными вещами, переживаете экстраординарные события, посещаете особые места, встречаетесь с особыми людьми. Затем вы формируете свою жизнь соответствующим образом[106].

Культурный ландшафт текучей современности – это повседневная жизнь, сотканная из актов потребления особого опыта и сменяющих друг друга ярких впечатлений в конкуренции образов и попыток привлечь чужое внимание с помощью залетающих рилсов, которая отражает изощренные формы проектирования субъективности потребителя возможностей. Создатель теории нового праздного класса Дин Макканелл осмысляет распространение массового туризма как форму охоты за достопримечательностями и в то же время стремление к получению особого опыта. Люди стремятся побывать в уникальных местах и не просто пережить состояние отпуска, а жаждут приобщиться к чему-то незаурядному. Ярким примером является эффект «Белого лотоса». После выхода первого, а затем и второго сезона сериала о группе богатых американских туристов, шикарно отдыхающих сначала на Гавайях, а затем в Италии, поклонники сериала массово бронировали отели, где снимался сериал, и стремились попасть в те места. Получилась самая гениальная нативная реклама в туристической индустрии, и спонсирование третьего сезона правительством Таиланда – яркое тому подтверждение. Отели, рестораны, многочисленные глэмпинги и домики в горах стремятся предоставить своим посетителям что-то совершенно уникальное, соревнуясь в конкурентной борьбе за внимание клиентов и предлагая именно те впечатления, фотографии с которыми смогут украсить любые соцсети[107].

Субъективность в контексте рассматриваемого диспозитива перформативности конструируется как потребление новых ярких впечатлений или их генерация посредством прокачки своего личного бренда, ведения социальных сетей и эстетического труда над собственной внешностью. Принуждение к обнаружению себя и участие в эстетической конкуренции, вынуждающей игроков свободного рынка бороться за внимание потенциальных покупателей-зрителей, задают направление целеполаганию, принятию решений по активному позиционированию себя в соцсетях и продвижению посредством генерации визуального контента. Перформативная аутентичность предпринимателя самого себя не является выбором или потребностью, но внутренним самопринуждением принимающего такие правила игры субъекта, который оказывается втянут в решение вопроса: либо ты создаешь контент, привлекаешь внимание и получаешь профит, либо ты остаешься в статусе зрителя, который довольствуется впечатлениями от контента, созданного другими.

Быть на виду, работать над образом себя, создавать привлекательный визуальный контент в логике управления собой по лекалам неолиберального селф-менеджмента – все это высвечивает особенности нейронального насилия жизни напоказ. Всякий, кто не желает превращать свою жизнь в непрерывное реалити-шоу, активно вести социальные сети или действовать так, чтобы вызывать зависть у соседей и незнакомцев, оказывается аутсайдером. Конвенционально утвержденные недостатки внешности, отказ быть в модном тренде и отсутствие финансовых возможностей постоянно обновлять гардероб, бывать в интересных локациях и информировать потенциальных зрителей о своих достижениях в различных сферах жизни оказываются частью неудачного проекта самореализации и сулят отсутствие перспектив. Описанная некогда Рансьером тема политической непредставленности ярко иллюстрируется многообразием невидимых индивидов, чьи рилсы так и не залетели, а их попытки стать видимыми остались без хеппи-энда в духе рассказа Туве Янссон о ребенке-невидимке[108].

Диспозитив перформативности конструирует тропы потребителя возможностей и впечатлений, стимулирует mind worker и укрепляет тревогу риск-менеджера, усиливая разрыв между реальной жизнью и тем воображаемым опытом, дорогу которому некогда открыла компания Coca-Cola, когда оккупировала христианское Рождество ради увеличения продаж сладкого газированного напитка в зимний период. С тех пор, словно крысы за мальчиком Нильсом, толпы впечатленных гениальной рекламой зрителей с завороженным взглядом ожидают праздничного волшебства под Новый год, забывая о риске диабета, увеличения веса и других нежелательных для здоровья побочных эффектов, полностью отдаваясь во власть сюрреалистических образов. В связи с чем Ганс Магнус Энценсбергер метко замечает, что превращение потребления в зрелище является чудовищной карикатурой на предвосхищенную утопию, которая никогда не случится в реальности[109]. Пока вы включены в потребление впечатлений и верите в новый опыт, который будет еще лучше прежнего, вы воображаете возможное счастье, не думая о том, что оно не приключится в той форме, которую вам продают на экране смартфона в очередной рекламе или сториселлинге модного инфлюенсера. Порабощенное воображение спроектированного потребителя оказывается во власти диспозитива перформативности, ускользающая от осознания власть которого позволяет удерживать внимание в мире грез и фантазий с давно утраченной почвой под ногами, вновь и вновь воспроизводя упраздненного индивида в магнетической прикованности к потокам визуального контента.