Многие критики рациональности неолиберального типа отмечают удивительную способность к реконфигурации и уверенной адаптации любых попыток выхода за ее пределы. Она умело интегрирует любые ноты протеста и вместе с тем компенсирует постоянную нехватку устойчивости в построении идентичности у современного предпринимателя самого себя за счет культурного материала из различных контекстов. Будет ли это возрождение стоицизма и адаптация его к хастл-культуре; корпоративные программы доступа к психологическим сервисам для утомленных призывами к проактивности работников «Яндекса» или «Сбера» или какие-то иные инструменты самопомощи – так или иначе все это постоянно вплетается в мутации неолиберального селф-менеджмента.

Идеи Фуко в отношении проникновения разнообразных стратегий власти в повседневную жизнь обычного человека помогают лучше понять, как именно политическое пространство охватывает всех и каждого и как не оказывается тех, кто может быть вне политики (даже если он этого очень хочет). Традиционное представление о властных институциях и учреждениях как о том, что, согласно рядовому учебнику по обществознанию, имеет отношение к политической сфере жизни общества, переосмысляется у Фуко и обнаруживает себя не только в макрополитических взаимодействиях государственной политики, но в названной им микрофизике власти, конституирующей субъективности посредством нормализации, дискурсивных режимов и повседневных практик существования, в которых, на первый взгляд, совсем нет места ничему такому, что обычно ассоциируется с той самой политической сферой жизни общества. Однако простые и механические жесты вроде скроллинга ленты на смартфоне или просмотра коротких видео при более внимательном рассмотрении становятся именно теми практиками управления вниманием, без которых категорически сложно представить поле неолиберальных инструментов управления и конституирование предпринимателя самого себя.

Повседневные практики, в которых разворачивается производство субъективности, тесно переплетаются с идеологизированными техниками самости и столь же идеологизированной герменевтикой себя. Рассмотрим несколько показательных примеров, иллюстрирующих этот тезис с разных сторон и помогающих продемонстрировать, что такое микрофизика власти в русле неолиберального селф-менеджмента.

Начинающий тревел-блогер, взявший в качестве референса известного путешественника Антона Птушкина, на протяжении нескольких лет выкладывал на видеохостинге YouTube свои обзоры. Помимо творческой составляющей там, несомненно, были рекламные интеграции, позволявшие монетизировать контент как с помощью встроенных инструментов, так и внешних спонсоров. Сам блогер, будучи представителем творческой профессии, активно продвигал свои услуги и впоследствии запустил курс по дизайну. В последнее время его контент в социальных сетях существенно изменился и стал напоминать канонический лайфстайл-блог проактивного достигатора. Он делится тем, как организовано его питание, мотивационными цитатами из «пацанских пабликов а-ля Джейсон Стэтхэм», а также прочитанной селфхелп-литературы. Демонстрирует подписчикам ежедневные практики движения к «лучшей версии себя» в тренажерном зале, а также на камеру регистрирует количество потребляемых калорий. Каждое утро публикует списки задач и, конечно же, отвечает душным хейтерам, которые «просто завидуют», потому как не идут к реализации своих целей и не повышают продуктивность. Примечательно, что сетование подписчиков порой высвечивает характерные черты того, как именно работает неолиберальный селф-менеджмент на максималках. В образе блогера заметны и активная демонстрация только тех ценностей, которые кажутся мейнстримными (хотя порой возникает ощущение, что это контент десятилетней давности, когда успешный успех и рассказы об активных занятиях спортом могли кого-то впечатлить и замотивировать). При внимательном рассмотрении усиливается ощущение, что человек становится как бы пластмассовым, скучным и монотонным. Из него исчезают краски, и персональный нарратив поглощается сториселлингом, который якобы должен усиливать позиционирование и помогать продавать те инфопродукты, ради которых и создается подобный контент. Так или иначе, некогда достаточно интересный и подающий надежды блогер превращается в монотонный ретранслятор лозунгов «Двигайся к мечте», «Добивайся своих целей», «Будь продуктивным», «Стремись к лучшей версии себя», сотканных по канонам устаревших и незатейливых неолиберальных методичек, поглощающих всякую жизнь и превращающих человека в механическое производство достаточно стереотипного образа, где почти уже нет личного присутствия.

Другой пример. В Китае нашумела история с вручением премии популярной девушке-инфлюенсеру. На премии зрителей ждал сюрприз. Все ждали увидеть конвенциональную для азиатского сегмента интернета стройную персону, но перед микрофоном с речью выступила дама с избыточным весом, чем шокировала публику и вызвала ажиотаж и недоумение у армии ее фанатов. Что произошло? Как в мемах «ожидание/реальность» – цифровой образ дамы был жестко отретуширован фильтрами и другими инструментами преображения, и зрителям предлагалось видеть то, чего никогда не существовало в реальности. Девушка решила не инвестировать в дорогостоящие пластические операции для создания нужного образа себя, а просто использовала новейшие технологии эстетического преображения и сделала подходящий цифровой аватар, активно монетизируя внимание аудитории и даже заработав престижную в ее сфере премию. Современные технологии создания продающих перфомансов позволяют наиболее ушлым инфобизнесменам, даже не имея нужных данных, активно вовлекать аудиторию в потребление их контента и создавать из своей жизни успешный бизнес-проект.

Наконец, еще один кейс. Компульсивное потребление на маркетплейсах в кредит стало новой нормальностью. Люди бесконечно покупают множество самых разных товаров, попадая в «игровые петли» и прочие нейромаркетинговые манипуляции блогеров с распаковками. Покупая снова и снова, люди неизбежно все глубже зарывают себя в долговую яму. Культурный антрополог Наташа Доу Шулл осмысляет феномен «игровой петли», обнаруживая сходство между реалиями города-казино – Лас-Вегаса – и того, что постепенно вошло в будни людей, вновь и вновь совершающих импульсивные покупки, подобно завсегдатаям игровых залов, просаживающих все деньги на «одноруких бандитах»[44]. Перемещаясь между просмотрами распаковок у модных блогеров, предложениями по кредиту со стороны финансовых организаций и маркетплейсами с манящими скидками, человек все больше похож на шарик от пинг-понга, который несколько игроков перебрасывают друг другу в настольном теннисе.

Когда Фуко говорит о разнообразных механизмах власти, которые разворачиваются в процессе управления поведением индивида со стороны государства или связанных с ним институций, он подчеркивает двойственный характер самого понятия поведения:

Термин «поведение» даже при всей его двусмысленности – возможно, один из тех, что позволяют лучше других уловить все специфическое в отношениях власти. «Conduite» есть сразу и акт «ведения» других (согласно более или менее строгим механизмам принуждения), и способ вести себя в более или менее открытом поле возможностей. Осуществление власти состоит в «сопровождении поведения» [conduite des conduites] и в приспособлении к вероятностям[45].

Приведенные выше примеры демонстрируют амбивалентность того, как именно власть осуществляется в контексте поведения упомянутых блогеров или цифровых потребителей, компульсивно покупающих товары разной степени ненужности на маркетплейсе. Везде речь идет о том, как именно управление собой является сложной динамикой между личным выбором тех или иных действий и сложной динамической архитектурой подталкиваний, стимуляций, манипуляций, соблазнения, устрашения, нагнетания ажиотажа и многих других действий, которые стали возможны благодаря постоянной привязанности внимания к цифровым устройствам и тем техническим инновациям, которые за последние годы стали частью повседневной жизни всякого, кто открывает утром смартфон и засыпает уже после полуночи, откладывая гаджет лишь до следующего пробуждения. Однако описанные Мишелем Фуко способы управления поведением в дисциплинарных обществах радикально меняются в контексте мутаций микрофизики власти благодаря интеграции повседневной жизни обычных людей в цифровую среду.

Проектирование потребительского опыта при помощи новейших технологий и стратегий управления вниманием рядовых пользователей перекраивает саму фактуру повседневной жизни, принятия решений и реализации себя. Интенциональность сознания, прикованного к экрану смартфона, радикально отличается от того опыта, который описывали классики критической теории и политической философии ХХ века, озабоченные давлением государственного аппарата на граждан как тоталитарных, так и условно демократических стран. Когда Ханна Арендт рассуждает о свободе, то настаивает на том, что существует опыт внутренней свободы, внутреннего пространства, куда «люди могут бежать от внешнего принуждения и там чувствовать себя свободными»[46]. Подобная логика рассуждений присутствует в осмыслявших тему внешнего политического принуждения философов, для которых ограничение свободы со стороны государства, вплоть до радикальных репрессий, не может лишить человека возможности быть и чувствовать себя свободным внутри. Яркая иллюстрация – фильм Терренса Малика[47] «Тайная жизнь». Главный герой сопротивляется необходимости служить в армии нацистской Германии и готов быть умереть, подобно древним христианским мученикам, за верность своим идеалам. Подобную защиту внутренней жизни проводит в своих работах психолог экзистенциального направления Виктор Франкл, настаивающий на том, что наличие глубокого внутреннего смысла помогает человеку сохранить себя физически и ментально вопреки ужасам концлагерей и давлению государственной машины.

Однако восприятие политического принуждения в сфере негативной свободы[48] и характерного осмысления управления поведением, образом жизни и самим конституированием субъекта через запреты и наказания характерно для микрофизики власти в тех формах политической жизни, где отношения «индивид – государство» были основным пространством реализации власти. Все радикально изменилось с утверждением неолиберальной идеологии, для которой характерно вытеснение государственной машины на периферию ради якобы свободного рыночного саморегулирования. Здесь важно прояснить целый ряд аспектов в контексте переосмысления неолиберальной микрополитики в ее нынешнем состоянии как особого типа рациональности, работающей в сфере позитивной свободы и способной к проникновению за те интимные границы внутренней жизни, которые казались для Арендт и Франкла неприступными.

Переход от дисциплинарных форм власти к неолиберальным инструментам психополитического управления происходил именно в оккупации территории позитивной свободы, того пространства, где человек мечтает, ставит цели, осуществляет «свободный выбор» и представляет себе ту форму жизни, в которой он мог бы стать счастливым. Позитивная мотивация, отказ от явных запретов и открытых репрессивных мер, заигрывание с мечтами и желаниями, создание антуража, соблазняющего потребителя двинуться, как ему кажется, к реализации именно того, что он сам задумал, – все это и многое подобное радикально отличает мутации микрополитики, конструируемой неолиберальной рациональностью для захвата внимания и воображения современного субъекта.

Происходит переход с позиции внешнего ограничения свободы на внутреннее самопринуждение в контексте реализации якобы своих амбициозных целей, следуя логике общества достижений. Человеку открывается невиданное поле для самореализации, улучшения уровня благосостояния и способов удовлетворения самых экзотических желаний. Только во всей этой красивой идиллии присутствует новая форма микрополитического вмешательства на гораздо более глубоком уровне, нежели тот, который могли себе представить и Арендт, и Фуко, и многие другие теоретики доцифровой эпохи.

Производство субъективности в русле неолиберального селф-менеджмента оказывается соткано из тонких соблазнов и подталкиваний в том самом внутреннем пространстве, где субъект желания мог быть уверен в своей возможности быть свободным вопреки внешним репрессиям. Оду этой свободе можно прочесть в нобелевской речи Иосифа Бродского, начинающейся со слов о возможности жить частной жизнью. Однако именно это пространство возможностей частной жизни оказывается основным полем борьбы за конституирование субъекта в многообразии траекторий потребительского опыта, где надзор выполняют цифровые алгоритмы, а не государственные инстанции в образе суровых представителей охраны правопорядка. Да, они сохраняют свою власть и регулируют то, что и раньше было полем их правоохранительной деятельности. Но законопослушные граждане подвергаются интервенциям гораздо более изощренной системы контроля и управления, в которой на уровне герменевтики самих себя субъекты мыслят свои желания и способы их реализации исключительно в русле непрерывного потребления товаров, услуг и других продуктов капиталистического производства, вершиной которого и становятся различные стили жизни.

Тревел-блогер из первой истории снимает продающий контент о целеполагании, занятиях спортом и движении к своим целям. Он вполне конвенционально вписывается в ту модель молодого, нейрофизически активного человека, который полон энергии и готов покорять новые вершины под слоганом «Быстрее, выше, сильнее». Однако весь репертуар поведенческих практик, демонстрируемых им в соцсетях, обнаруживает заявленную Фуко амбивалентность, в которой сложно провести границу между тем, где субъект управляет тем, что он делает и как он живет, и тем, как сами эти стратегии управления выступают идеологизированным продуктом неолиберального производства субъективности. Все совершаемые им действия по вполне понятным критериям вписываются в неолиберальный селф-менеджмент. Ежедневная постановка задач, только полезные навыки и привычки, помогающие повышать продуктивность, плюс озабоченность монетизацией своего лайфстайла посредством продающего (на его взгляд) мотивационного контента, выступающего непрерывным прогревом для его инфопродуктов, что вписывается в глобальную стратегию жизни как бизнес-проекта. Вишенкой на торте оказывается специфическое ощущение, что раз за разом человек активно презентует искусственный образ самого себя, с которым он все больше срастается, при этом у него нарастает ощущение самоотчуждения, чего-то пластмассового. Становится невозможно избавиться от ощущения, что это не просто фальшь и самообман, но глубинное предательство самого себя ради создания этой самой продающей картинки в социальных сетях.

История с фейковым образом девушки-инфлюенсера интересна с точки зрения управления вниманием восхищенной аудитории с помощью цифровых технологий создания продающего перфоманса, а также воплощения мечты об идеальной версии себя с отрывом от реального положения дел. Мне сложно представить, какие там могут быть сюжеты в контексте клинической психологии и расщепления опыта, в котором человек в Сети живет лучшей версией себя, но при этом каждый день смотрит в зеркало на совсем другое отражение, с которым наверняка не хочет иметь ничего общего. Эта игра порабощенного воображения затрагивает не только управление вниманием и воображением зрителей из целевой аудитории горе-инфлюенсера, но и мутациями собственной субъективности, где мемы «ожидание/реальность» открывают невероятное поле для новой версии цифрового психоанализа.

Третий кейс с компульсивным гиперпотреблением открывает мрачную сторону управления внутренней жизнью человека эпохи текучей современности, где внимание полностью оккупировано проектированием потребительского опыта и генерирует ту форму субъективации, в которой остается минимальная форма человеческой жизни, способной только на повторяющиеся акты самопринуждения к тем формам поведения, в которых «свои желания» всегда обернуты в упаковку того или иного товара по акции или в кредит без возможности даже представить что-то иное. Загипнотизированный красивыми образами из параллельной интернет-вселенной человек-сенсор в максимальной редукции к реактивному поведению становится управляемым продуктом проектирования в качестве все более распространенной формы человеческого существования. Это максимальная форма реализации неолиберального селф-менеджмента, в которой остатки внутреннего пространства и самой надежды на самоопределение и личный экзистенциальный выбор растворяются в кислотной атмосфере чужого праздника жизни на экране смартфона.

В следующей главе будут рассмотрены диспозитивы текучей современности, которые образуют каркас неолиберальной психополитики и тех форм производства субъективности, которые невозможно представить без тотального самопринуждения и самоэксплуатации, вошедших, в зависимости от контекста, в словарь повседневности в качестве таких ценностей, как гибкость, саморазвитие, креативность и тому подобное. Это будет феноменологическая реконструкция различных аспектов той предельной десубъективации, которая оборачивается нарастанием самоотчуждения вплоть до полного упразднения индивида.