В деревне невозможно быть одиноким. Честно-честно!

Вот живете вы в большом городе. Соседей своих не знаете. До работы добираетесь – тоже никого знакомого не встретите. Выйдете из дома в продуктовый магазин – и даже там никого из своих. Вроде и народу вокруг пруд пруди, а ты один – никто не замечает ни твоего присутствия, ни твоего отсутствия.

То ли дело в деревне! На улице все знакомы, а если и не знакомы, то все равно поздороваются (даже дети) – а вдруг знакомы, просто не узнали? Врачи знакомые, по памяти все твои болячки помнят и при встрече интересуются прогрессом. Учителя, естественно, знакомые, школа-то одна на весь район. Гаишники – и те знакомые, репрессируют только залетных или внаглую пьяных.

Быть одиноким в деревне совершенно невозможно. Во-первых, потому что с большей частью местного населения ты либо ходил в школу, либо работаешь, либо родственник. Знаете теорию о шести рукопожатиях? Согласно ей все люди на земле знакомы через шесть рукопожатий. Так вот в деревне своя теория рукопожатий, она гласит, что все деревенские дальние родственники. Если очень хорошо покопаться, то можно найти родственные связи пятого или шестого колена практически у всех местных. Во-вторых, тут все тебе рады, когда встречают, даже если вы не связаны кровными узами. И насквозь искренне интересуются твоими делами. И приглашают обязательно заходить в гости и настоятельно передают приветы семье. Особенно, если ты по роду своей деятельности относишься к людям, остро необходимым для общества.

В деревне всегда есть специалисты с большой буквы, которых знают все: от ползающих младенцев до самых старых стариков, которых, кажется, удерживает в этом теле только многослойная одежда. Геворг Ашотович был таким Cпециалистом – он был врачом. Как будто одного этого недостаточно, чтобы все детство вздрагивать, встречаясь с ним на улице! Геворг Ашотович к тому же был самым страшным врачом во всей поликлинике – стоматологом. Он делал уколы в рот, вырывал живым людям зубы и, не моргнув глазом, мог выдернуть из человека нерв, как торчащую ниточку из шва пальто. Иначе говоря, он был таким врачом, к которому ходили только в крайнем случае, не в силах сопротивляться неизбежному, находясь в бреду от боли.

Тем не менее если все-таки участь ваша была предрешена и без зубного врача не обойтись, то записывались исключительно к нему, хотя в поликлинике существовали и другие стоматологи. Если не было мест, то приходили без записи и ждали в коридоре, распухая щеками под конец рабочего дня. Потому что Геворг Ашотович лечил зубы просто виртуозно, даже в темноте, даже с одной рукой, даже свои. Народ, травмированный советской стоматологией, особенно восхищался тем, как Геворг Ашотович придумал собственный рецепт анестезии – секретный. Было это в перестроечные времена, когда обезболивали в основном молитвами и новокаином, который помогал слабо, медленно (надо было после укола еще сколько-то сидеть в коридоре и надеяться), и действие его проходило быстрее, чем происходило лечение. Геворг Ашотович же придумал добавлять в анестетик капельку адреналина (может, и еще чего), от которого сосуды сужались, время заморозки увеличивалось, эффективность повышалась. Уколы он тоже делал виртуозно:

– Рот открой пошире. Вот, так держи. Как у отца дела? Да не закрывай ты рот, кому говорю! На рыбалку он ездил? Поймал кого? Рот держи, а то мимо уколю! Чего дрожишь, как осиновый лист, я еще не сделал ничего! Ты давай прекращай трястись, а то дернешься, щеку ненароком просверлю, – бросался он суровыми врачебными шутками, заставляя пациента сливаться по цвету с бледным дерматиновым, местами облезлым от регулярно впивавшихся в него когтей, креслом и терять сознание.

Вся деревня улыбалась результатами его работы на протяжении уже нескольких десятилетий. Единственным его крохотным недостатком было то, что он иногда позволял себе уйти на внеплановые выходные, вызванные холостятской жизнью и неучтенным медицинским спиртом. И хотя в поликлинике его очень ценили, главврач, зная об этом его хобби, пообещал уволить сразу же на месте, если хоть раз увидит в нетрезвом виде на работе.

* * *

На улице стоял май – всеми любимый месяц, который, как пятница, предвещает что-то прекрасное, например майские шашлыки. В огородах вовсю цвели разноцветные клумбы, в воздухе сладко пахло черемухой и едва зацветавшей сиренью. Коты окончательно переселились из собачьей будки к крыльцу, в тень от декоративной извилистой ивы, прозванной в семье «электрической» за сильные изгибы ветвей, сродни молниям электрического тока. Зимнюю пушистую шубу коты тоже уже успели скинуть и выглядели весьма похудевшими в талии, но не в щеках, и то и дело пили воду из маленького декоративного прудика. Прудик был результатом отчаянных экспериментов семейного ландшафтного дизайна, красиво засаженным по берегу осокой и выложенным булыжниками, которые папа привозил смелому ландшафтному дизайнеру в лице мамы со всего района. Один раз он нашел такой большой булыжник, что в огород его затаскивали бригадой из трех человек, и до сих пор этот гранитный великан светло-розового цвета является нашей гордостью, как будто мы сами его вырастили. Все вокруг наконец окончательно ожило после зимы. Люди гуляли исключительно в легкой одежде и хорошем настроении. Все, кроме деда Степана. Нет, в футболке он ходил еще с апреля, а вот с хорошим настроением была засада ввиду застигшей его врасплох зубной боли.

Дед Степан – человек крепкий, прошедший через армию, службу в органах, службу в других органах, имевший разрешение на ношение оружия. Но все это меркло перед стоматологическим креслом, при виде которого он всегда пытался пасть замертво. Увы, это последствия психологической травмы, нанесенной всему нашему народу стоматологией прошлого. К сожалению, иногда зубная боль настигает даже вооруженных мужчин, как и случилось в нашей семье между майскими праздниками.

Сначала зуб начал ныть. Поноет, поноет, перестанет. Затаится. Потом опять поноет и опять перестанет. В надежде, что зуб сам добровольно передумает болеть, дед провел все будние дни. Когда наступили длинные праздничные выходные, таблетки уже не помогали и дед принял решение лечиться наиболее эффективным из известных ему способов – коньяком. Специально для таких случаев в «стенке», бережно хранившей семейный хрусталь, стояла бутылка хорошего армянского обезболивающего. Впрочем, от лекарства деда Степана отделяла не столько стеклянная дверца шкафа, сколько баба Таня.

– Да как будто я тебя не знаю, тебе лишь бы повод был! Даже не думай! – пресекала она любые попытки самолечения.

Дед ходил вокруг шкафа кругами, как грифы кружат над своей еще живой добычей, предсказывая ей скорую кончину. Но он понимал, что, если баба Таня застанет его за процессом, она церемониться не станет и что там до этого болело и сколько зубов было в наличии – будет уже не важно.

Тогда дед решил действовать тайно, пока хозяйка готовила на кухне ужин. Не включая свет в гостиной, дед пробрался к «стенке», подгоняемый пульсацией в щеке. В тусклом свете, исходившем из соседней комнаты, нащупал бутыль. Открыл. Так же на ощупь выбрал рюмку, налил коньяк. И быстрее, пока супруга не позвала к столу, опрокинул стопку в рот.

Кто же знал, что именно в этой рюмке баба Таня держала свое золото – серьги-гвоздики, серьги-капельки с рубинами, обручальное кольцо и крестик на тонкой цепочке.

Дед стоял в темноте и держал во рту все семейные сокровища, не имея возможности проглотить и не в силах выплюнуть дорогой коньяк. Коньяк, в свою очередь, был замечательный – крепкий, густой и жег воспаленную десну, язык и остальной интерьер дедового рта. Дед держал золото зубами и цедил алкоголь медленно, сквозь эти самые зубы, чтобы не потерять ни капли. От спиртового ожога слизистой на глазах выступили слезы.

– Степа, пошли есть, все готово! – крикнула из кухни баба Таня.

Дед-старатель, наконец отделивший драгоценное золото от не менее драгоценного напитка, вышел на свет.

– Ты чего, Степан, плакал что ли? – посмотрела на мужа баба Таня.

– Плакал, – сокрушенно кивнул тот и смахнул слезу из-под красных глаз.

– Неужели так сильно болит? – заохала супруга. – Ну что же ты не сказал-то, иди коньяка хлебни.

– Не буду, – буркнул обиженный на коньяк дед. – Завтра пойду к Ашотовичу.

На следующее утро дед, практически не спавши, понес свое тело на казнь. Щека распухла уже до той степени, что жила своей отдельной жизнью, пульсировала, горела и больно отдавалась при каждом шаге или неаккуратном вздохе. День был выходной, предпраздничный, и деревенская поликлиника работала только в формате скорой помощи и дежурного врача, на все остальные случаи висело объявление «приходите в понедельник». Дежурным врачом-стоматологом оказалась сурового вида женщина, плотно втиснутая в медицинский халат, от одного вида которой зуб заныл так, что дед чуть было не отдал душу прямо на пороге кабинета.

– Проходите, проходите, – сказала исподлобья суровая женщина тоном, не терпящим отказов, – я со своим зрением минус пять отсюда вижу ваш флюс! Заносите вашу щеку.

– Нет, спасибо, мне не срочно! – промямлил пятящийся дед, и быстро засеменил из поликлиники напрямую домой к Геворгу Ашотовичу, последней надежде умирающего. Да, в деревне все не только знают тебя по имени, они еще и в курсе, где ты живешь.

– Геворг Ашотович, родненький, спаси! – барабанил дед Степан в дверь лучшего из известных ему зубных врачей, и каждый удар отзывался у него в лице острой болью.

Спустя минуты три на пороге появился спаситель – в состоянии крайнего алкогольного опьянения в виду самого главного праздника для всех, кто был рожден в Советском Союзе.

– Степан. Здоро́во. – Геворг Ашотович пригласил нервного гостя войти движением руки. – Что у тебя, показывай.

Дед Степан подошел к окну и открыл рот. Врач последовал за пациентом неуверенной походкой и с трудом поднял тяжелые от сна веки.

– Даааа… – задумчиво выдохнул перегаром специалист, – до понедельника ты не доживешь…

Юмор, доводящий пациента до мелкой дрожи и паники, – неотъемлемая составляющая хорошего врача. Профессиональная ли это деформация, или в мединституте им преподают его как отдельный предмет, наряду с каракулевидным почерком, – неизвестно. Но факт есть факт – черный юмор изобрели люди в белых халатах.

– Сделай что-нибудь, нет сил моих больше! – умоляюще смотрел на врача пациент.

– Мне нужны инструменты… – все так же медленно, через силу протянул стоматолог. – Я сейчас напишу тебе список, сходи в поликлинику, принеси мне все.

– Так, может, ты сам сходишь?

– Сам не могу. Меня увидят – уволят на месте.

– Да кто же мне даст-то?! – восклицал из последних сил дед.

– Жить захочешь, достанешь.

Выбора не было. Дед Степан, как диверсант, пробирался по коридорам поликлиники. Благо, она практически вымерла из-за праздников, даже свет в коридорах был выключен. Дождался, пока дежурная стоматолог выйдет из кабинета, юркнул внутрь и собрал все, что значилось в списке.

– Принес, – выдохнул он, вернувшись в квартиру Геворга Ашотовича, и обнаружил врача опять спавшим. Пришлось будить снова.

– Нда-а, а клещи-то я написать забыл… – опять задумчиво протянул стоматолог и почесал затылок.

– Снова идти?

– Не надо, разберемся. – И он недрогнувшей рукой вколол больному анестезию.

Далее хозяин вышел из комнаты и вернулся с внушающим некие подозрения в данных обстоятельствах ящиком для инструментов. Раскрыв сундук, он извлек оттуда самые настоящие клещи, которые когда-то давно (возможно, в мезозойскую эру), по-видимому, были медицинскими, но явно уже давно использовались для выдирания гвоздей. Клещи были замызганные и черные от старости.

– Ты в своем уме? – ультразвуком завопил больной. – Лучше умереть сразу, без мук от заражения крови, – в ужасе закрыл рот рукой дед Степан.

– Не боись, – уверенно кивнул пациенту стоматолог и сунул клещи в стакан с медицинским спиртом. Во второй стакан он тоже плеснул спирта и выпил одним махом. Затем он вытащил клещи из спирта и поджег, для повторной дезинфекции.

Когда инструмент догорел, специалист обмотал ручки тряпкой, чтобы держать было не горячо, и приказал открыть рот. Благо, анестезия к этому моменту успела крепко схватить пациента за нервы. Боли дед Степан уже не чувствовал, лишь запах жареного мяса. Когда процедура была завершена, Геворг Ашотович выдал доведенную до автоматизма фразу «сплюнь». Дед заметался по комнате и, не найдя выхода, выплюнул в окно.

– Все. Иди. Больше не беспокой меня до понедельника. Я спать, – сказал профессионал своего дела, стоматолог от бога, и рухнул на кровать, наглядно продемонстрировав значение фразы «абонент не доступен».

Назавтра был День Победы.

День Победы – праздник, который невозможно пропустить, живя на постсоветском пространстве, а в нашей семье особенно.

Утро началось рано, и наш дом кипел бегающими из комнаты в комнату людьми, временами сталкивающимися между собой в узкой прихожей, как кегли. Мы собирались на парад. Мама гладила платье и папину рубашку, я пыталась придать волосам нерушимую форму с помощью лака, Костя решительно отказывался надевать комбинезон, аргументируя это тем, что он тоже непременно должен быть нарядным. Саша сидел за столом, обложенный носовыми платками и таблетками от аллергии, и торжественно клялся присоединиться к всеобщему празднованию через телевизор, ибо плотные посадки берез на нашей улице цвели буйным цветом и угрожали моему мужу отеком Квинке, если он только посмеет высунуть на улицу нос.

Папа сидел на диване в гостиной и надувал праздничные шарики с надписью «Ура! Победа!» красного и белого цветов. Шарики вместе с флажками мама купила специально, чтобы бесплатно раздавать их посетителям нашего маленького магазинчика в честь славной календарной даты. Надуть предполагалось полсотни шариков, и ради торжественности дня папа щедро отдавал из легких воздух, иногда бледнея и теряя ориентацию в пространстве.

– Какими-то бабками пахнет, – принюхалась ко мне мама. – Брызнись духами, что ли…

– Это и есть мои духи, – понуро промямлила я.

Наконец собравшись, мы, накрахмаленные и отглаженные, выдвинулись в центр, распространяя вокруг себя сумасшедший аромат трех разных, абсолютно не сочетающихся между собой духов (по количеству взрослых членов процессии), одни из которых, судя по всему, пахли бабками, и неся таблички с воевавшими прадедами. В деревне нет как такового отдельного Бессмертного полка, и жители несут фотографии прямо во время общего шествия – гордо, над головой, покачивая в такт праздничной музыке. За каждой из таких фотографий стоит история, и каждая из них невероятная, необъятная, не поддающаяся осмыслению в условиях сытого современного комфорта. К примеру, у нас есть прадед, который попал в концлагерь и предпринял пять (!) попыток побега. Пятая была успешной, он вернулся домой живой. Еще есть прадед, который воевал командиром танка, уничтожил огромное количество вражеской техники, за что был награжден орденом Красной Звезды. Домой он не вернулся, пропал без вести в 44-м. А еще были те, кто воевал на «катюше», кто был разведчиком… Мы всех их помним и очень гордимся. Для нашей семьи это очень важный праздник.

Митинг начался у дома культуры, перед которым играл нестройный, но душевный оркестр духовых, пока люди собирались в процессию. Во главе народного шествия двигался автомобиль с флагами и невероятно громкой музыкальной колонкой. За неимением в деревне настоящей военной техники автомобиль умело маскировался под нее с помощью темно-зеленой краски. За машиной шли представители администрации, бюджетных учреждений и представители политических партий – они несли Знамя Победы, флаг России и еще пару знамен. За ними выстроились черно-белые торжественные школьники, среди которых периодически хаотично мелькали высокие прически классных руководителей, пытавшихся расставить детей в шахматном порядке. За школьниками все остальные неравнодушные, в том числе и мы.

Костя гордо маршировал в ногах собравшихся и громко, но нескладно выводил куплеты государственного гимна Российской Федерации. Гимн детям регулярно включали в детском саду, поэтому он помнил общий мотив, но бо́льшую часть слов не понял и оттого заменял их непереводимыми и невоспроизводимыми междометиями. Впрочем, его это нисколько не смущало, как будто так и должно быть.

Сначала колонна шла ровно, но к середине пути растеклась по всей площади дороги, смешалась порядком участников, а хвост ее безнадежно растянулся и отстал, но все же плелся в верном направлении. Мы прошли от Вечного огня у мемориала погибшим воинам, расположенного в центре, до Вечного огня у памятника в конце села, по ходу возлагая венки к памятным табличкам и домам героев. Там же, в конечной точке маршрута, состоялось праздничное обращение первых лиц района к жителям: вспоминали ветеранов и подвиги земляков, пели песни военных лет, молчали и плакали. На обратном пути Костя так же громко, нескладно и без какого-либо соответствия оригинальному тексту пел «Катюшу».

После парада мы скромным семейным составом собрались на праздничный обед. С наступлением стабильного весеннего тепла мы окончательно переселились в беседку, построенную папой рядом с домом. Это была деревянная терраса с большими окнами, камином и печью для приготовления еды, удобной, плетенной из ротанга мебелью и внушительным прямоугольным столом, позволявшим уместить гораздо большее количество желающих, чем обеденный стол в столовой дома. Праздничный обед плавно перетек в ужин, сопровождавшийся рассказами из жизни, спорами о том, в какую эпоху жилось лучше, и смехом.

– На эту тему есть анекдот… – начал папа.

– Подожди, Вань, дай я расскажу! – подскочила мама. – Мужик приехал из командировки… А нет, он, наоборот, уехал в командировку… Или нет? В общем, он встал и говорит: «А я думал, это за мной!..» Ой, это в конце было. Нет, Вань, давай лучше ты!

У всех нас есть вещи, которые нам никак не даются. Кто-то поет как расстроенный рояль, кто-то рисует так, что оскорбляет своим творчеством всех, кто ему позирует. У мамы такой вещью было последовательное изложение, поэтому анекдоты она всегда рассказывает виртуозно – с конца. В итоге папа закатывает глаза и рассказывает все в нужном порядке, но в конце уже никто не смеется, потому что мама рассказала финал и необходимый эффект неожиданности был безнадежно утерян.

В завершение вечера взрывали у дома салют. По истечении залпов папа решил, что фейерверк расстрелял не весь свой потенциал, и они с Сашкой (который до отвала наелся антигистаминных) облили салют бензином и подожгли, а я бегала с другой стороны железного забора и кричала, как это опасно и вообще не по-взрослому. Но к моему удивлению, в результате этих опасных действий мы действительно выжали из салюта еще немного праздника.

Затем мы ходили на праздничный вечерний концерт в сельский клуб, и было так душевно… Деревенские праздники – яркие, шумные, задорные и особенно теплые. Никаких заборов, охранников и рамок металлоискателей, потому что тут все свои, все друг друга знают, встречаются, обнимаются, хвастают подросшими детьми и внуками. Обязательно кто-нибудь играет на аккордеоне, и кто-то обязательно танцует, потому что удержаться от танцев, когда вам так азартно и жизнерадостно играют на аккордеоне, может только человек, у которого нет сердца!

Оставшаяся боль после удаления дедстепанового зуба была нейтрализована праздничными гуляниями, застольями и эндорфинами.

В понедельник дед Степан, как штык, сидел в коридоре поликлиники и ожидал своей очереди. Щека сдулась, боль совсем прошла и только иногда, после еды, ныла десна, скучавшая по зубу мудрости.

– Следующий! – раздалось из кабинета знакомым уверенным голосом.

Дед поднялся со скамейки и втек на ватных ногах в стоматологическое кресло.

– Привет, Степа. Что у тебя? – спросил Геворг Ашотович, явно не помнящий произошедшего.

– Ты мне зуб мудрости вырвал на выходных. У меня щека размером с кулак была. Вот, пришел показаться.

– Да? – почти не удивился врач, заглядывая пациенту в рот. – Ты посмотри, как хорошо сделано, – сказал он сам себе. – Это хорошо, что мы тебе зуб вырвали, хоть я и не помню. – Теперь он обращался уже к больному. – С таким воспалением не дожил бы ты до понедельника, прорвало бы в голову, и кирдык. Ну все, зови следующего!

Так что во всей этой истории пострадала только баба Таня, которая до сих пор после того Дня Победы не может найти одну из своих сережек-капелек.