Сначала мужчины говорят, что мы тратим деньги на всякую ерунду, а потом платят за прострочку на автоковриках в цвет подсветки салона.

Если бы мужчины уделяли своим женщинам столько же внимания, сколько они уделяют своим машинам, в мире было бы… Не знаю, не смогла придумать, что было бы в мире по-другому, но наверняка все стало бы лучше.

Это они в жены выбирают тех, кто УЖЕ красив, умен и смеется над их шутками. А машину они готовы доработать до премиальной марки самостоятельно: сделать шумоизоляцию, поменять магнитолу, переобшить сиденья, не говоря уже о всяких дисках и прочих тюнингах. И эти люди будут учить нас тому, что женщина должна быть естественной! Постыдились бы.

* * *

На носу была Пасха, поэтому мы снова сбежали из города в деревню.

Нашу семью нельзя назвать религиозной, но нельзя и отнести нас к атеистам. Мы как сборная мясная солянка, в которой переварили, казалось бы, совершенно несочетаемые ингредиенты, и в итоге получили вкусное блюдо. К примеру, папа и его брат выросли в семье советских педагогов, уважаемых членов партии, а потому остались некрещеными. Папа, имея к тому же склонность к оспариванию любого отличающегося от его мнения, всегда высказывался в отношении религии нетерпимо и резко и можно сказать, являлся ярым противником всего с ней связанного. Бабушка же с маминой стороны, наоборот, была человеком верующим, в доме у нее всегда пахло ладаном, она соблюдала посты и знала наизусть множество молитв. Споры на эту тему в семье длились столько, сколько я себя помню, но судя по тому, что нас с сестрой обеих все-таки крестили, это сражение выиграла бабуля. Она же заставила в детстве выучить «Отче наш», чтобы я могла считаться, по ее мнению, образованным человеком.

Воспитанная в очень противоречивом отношении к религии, я не выступаю ни за, ни против. Мои отношения с ней вообще поверхностные, так сказать шапочное знакомство. Как с алгеброй. Мы с религией сосуществуем параллельно, не давя друг на друга и касаясь только по необходимости.

Максимально близко к религии я подошла, когда была беременной. Я в тот период внезапно как будто помешалась на том, чтобы покреститься в католики. Если перефразировать классика (Винни-Пуха), беременный мозг – очень странный предмет, вроде и есть, а вроде и нет. Я тогда работала в Кремле (в Нижегородском Кремле находится региональное правительство и городская администрация, я трудилась в последней) и каждое утро ездила на работу мимо Площади Трех Церквей – красивое тихое место, спрятанное в самом центре города, где, как понятно из названия, соседствуют сразу три храма разных конфессий. Все три стоят на высоком откосе с видом на реку и переливаются своими золочеными деталями в бликах – зрелище завораживающее!

Меня буквально зачаровало лаконичное, но от этого не менее красивое, здание из коричневого кирпича. Каждое утро по дороге на работу я любовалась им в лучах солнца, и меня с непреодолимой силой тянуло внутрь. Мой под завязку забитый гормонами мозг воспринял это как знак.

– Мне совершенно необходимо покреститься в католичку, – однажды, не выдержав внутреннего давления, заявила я мужу.

– Чего это? – опешил он и подавился чаем. Сашка, как и я, был от церкви не то чтобы далек, скорее независим.

– Я не могу сопротивляться, я нутром чувствую, что мне это необходимо. И тебя покрестим, а потом и ребенка, когда родится. Меня этот храм тянет, понимаешь?! – я вытянула шею и выпучила глаза куда-то вверх, куда меня манило то завораживающее здание из красного кирпича.

– Нет, я знал, что беременным хочется чего-то необычного, – откашлялся Сашка, – но я думал, что речь будет идти о бутербродах с селедкой, или о персиках под майонезом, или, на худой конец, об окрошке.

– Ты не представляешь, как меня туда тянет! Это точно неспроста! – я была совершенно уверена, что не угомонюсь до тех пор, пока мы всей семьей не обратимся в католичество.

– Ты же в церкви за всю жизнь была только на экскурсии! – невозмутимо пытался обратиться к моему дремлющему разуму муж.

– Ну и что! – я смотрела на него круглыми глазами и моргала, всем своим видом намекая на то, что не способна сейчас воспринимать никакие разумные аргументы.

– Хорошо. – Саша умеет соблюдать спокойствие в случае моего крайнего беспокойства, как бы в противовес. – Давай тогда отложим этот вопрос до родов. Вот родится ребенок, и обсудим.

– Ладно, – выдохнула я, готовая к такому компромиссу, – пойдем становиться католиками через четыре месяца.

Когда родился Костя, меня ждало сразу два открытия. Первое – меня, как и ожидал Саша, отпустило принимать католичество. Как рукой сняло это беспричинное помешательство, осталось вместе с животом в роддоме. Второе – та красивая церковь из коричневого кирпича, которая меня так сильно притягивала, оказалась вовсе даже не католической, а на сто процентов армянской. Они бы, наверное, сильно удивились, если бы я все-таки пришла и сказала, что хочу стать одной из них.

Так что в церковь мы не ходим и справляем Пасху исключительно как праздник весны и пасхальных угощений. Во-первых, хозяйки красят куриные яйца в шелухе красного лука – варят их несколько часов, так что они становятся на вкус как каленые из печки – темно-бордовые снаружи и ароматно-желтые внутри. Во-вторых, готовится творожная пасха, в которую мама добавляет сухофрукты и щедро посыпает разноцветной кондитерской посыпкой. Получается практически торт, с которого Коська первым делом объедает посыпку. В-третьих, в нашей семье на праздничный стол к завтраку покупаются куличи вместо хлеба и вместо чайника ставится самовар (электрический, но на вид вполне аутентичный). И все это так ярко и аппетитно выглядит, что за один праздничный день мы набираем обратно все то, что уже успели скинуть к лету.

Но самое любимое с детства в этом дне – собирание яиц. В нашем местном варианте это вроде игры, когда дети встают рано утром, берут корзины, сумки, пакеты и идут по деревне, стучась в каждый дом и здороваясь словами «Христос воскрес!». Сонные, но довольные хозяева отвечают «Воистину воскрес!» и угощают ребятишек нарядными яйцами, разношерстными конфетами и печеньем.

Игра в кругу детей носит соревновательный характер – кто больше яиц соберет. Выигрывают, конечно, те, кому посчастливилось жить на улице с многоквартирными домами. Такие счастливчики порой приносят домой и по сотне вареных яиц, чем наносят травму матерям, вынужденным готовить все это богатство в различных вариациях. В моем детстве особенную гордость вызывали необычно выкрашенные трофеи, например специальной пищевой краской, достать которую тогда было сродни подвигу. Наиболее затейливые хозяйки пережимали яйца резиночками перед окрашиванием или обматывали марлей, предварительно приложив к скорлупе листик петрушки, или сбрызгивали растительным маслом. Тогда яйца выходили с узорами, как произведения искусства. Таким уловом мы хвастались друг перед другом и съедали в последнюю очередь.

Как вы понимаете, в деревне это событие любят все, и если в какой-то дом дети почему-то утром не заглянули (мало ли, собаку испугались или дом на окраине), то хозяева расстраиваются и сами выходят зазывать к себе маленьких собирателей с другой улицы. Костя один раз уже ходил в такой яичный «крестовый поход» и в этом году собирался повторить свой успех. На нашей улице было не так много детей, и все соседи начали его приглашать за пасхальными яйцами заранее, еще зимой, чтобы наверняка.

Саша же решил воспользоваться деревенскими выходными и вложить в свою машину еще капельку любви, чтобы посторонних шумов и вибраций было меньше, а музыку и жену было еще лучше слышно. Последнего он не говорил, но автор сама догадалась.

День был уже по-настоящему весенний, теплый. Деревья, как подростки, отрастили себе под носом пушок неуверенного зеленого цвета. Куры гуляли по молодой траве, высоко задирая коленки, как будто тренировали марш к первомайской демонстрации. Соседская собака, лежа на цепи, периодически лениво гавкала в сторону кур, а те, зная длину ее поводка, дерзко прогуливались мимо и изображали храбрость, время от времени щедро удобряя землю по пути своего следования.

Тоня, Сашкина девятилетняя племянница, которую привезли в деревню на весенние каникулы, играла с бабтаниной собакой Тимкой. Тимка был псом широкой кости, можно даже сказать жирной. Породы у него не было, но по виду он напоминал помесь корги и тюка сена – равномерно круглый со всех сторон, рыжий и с длинной шерстью вокруг задней своей части, внешне походящей на шаровары. Когда его брали щенком, хозяева обещали, что он будет маленькой собачкой, но от тех обещаний остались только короткие лапы, на которых этот бочонок и перекатывался.

Баба Таня говорила про него так: «Тьфу ты ну ты! Хотела небольшую собаку, а получился какой-то осел». Изюминки образу добавлял врожденный неправильный прикус, из-за которого пес выглядел так, как будто постоянно улыбался, бликуя на солнышке зубами.

– Ба, а дай мне какую-нибудь одежду ненужную? – забежала Тоня в дом.

– По что это? – не отрываясь от теста спросила баба Таня. Она собиралась печь свои знаменитые хлебные лепешки, которые в отличие от магазинного хлеба долго не черствели.

– Хочу Тимку нарядить.

«Хоспади, чего только не удумает», – пробормотала баба Таня себе под нос, а вслух крикнула:

– Возьми вон там у входа пакет старого тряпья стоит! Я приготовила на выброс…

Тонечка покопалась в залежах тряпок и вытянула из недр единственное, что на ее взгляд подходило собаке по фигуре – синие семейные трусы деда Степана. Она проделала в них ножницами дырку для хвоста (и кое-каких дел) и с завидной ловкостью натянула сей предмет одежды на пса, а тот как будто бы был даже рад и немножко горд. Сначала он бегал в своих новоприобретенных семейниках за проезжающими по дороге машинами и лаял на них, а водители от удивления сворачивали головы на сто восемьдесят градусов и чуть не съезжали в кювет. Потом пес влился в компанию трех пробегавших мимо собак, и они проконвоировали его по всей деревне, а затем, удовлетворенный променадом и оказанным ему вниманием, он вернулся к дому и стал крутиться вокруг Сашки. На попытку снять с него трусы огрызнулся.

Саша к тому моменту уже разложил на траве кусок линолеума, чтобы стоять на коленях на еще не прогретой земле было тепло. Вытащил из машины все, что снималось, вплоть до сидений, разобрал двери и снял покрытие с пола. Одним словом, дошел до скелета.

Он ходил вокруг машины гусиным шагом, перекатывался локтями по траве, лежал в самых разнообразных позах, вздыхал и периодически бегал домой поливать царапины перекисью водорода. Мы закатывали глаза и дирижировали друг другу бровями, что на нашем немом языке означало «не было печали – купила баба порося».

Муж долго корпел над своим седаном, оклеил багажник, двери и даже потолок. Тимка крутился вокруг машины, толкал лбом Сашку, сидящего на корточках, а потом залез внутрь открытой машины и задремал, пригретый солнышком через автомобильное стекло. Работу над шумоизоляцией пола Саша решил продолжить после передышки. Только он закончил последнюю дверь, когда из калитки вышел дед Степан:

– Бабка Шура звонила, сказала, что помирает прям сейчас и почти уже умерла. Наполовину. Поезжай, проверь ее скорее, – подозрительно спокойно сказал дед и отхлебнул крепкий чай, который вынес с собой на улицу. Чай он всегда пил только листовой, насыпая почти полкружки сухой заварки, а затем заливая кипятком. В итоге листья раскрывались и заполняли собой около восьмидесяти процентов объема. Чая в итоге получалось мало, но он оказывался такой крепкий, что можно было запустить остановившееся сердце.

Бабка Шура была родственницей деда Степана – то ли теткой, то ли сестрой. Она жила в маленькой мордовской деревне километрах в пятнадцати от нас. Давно уже осталась без мужа, но чувствовала себя еще ничего и даже держала небольшое хозяйство.

– А сам чего не съездишь? У меня машина-то вот. – И Саша показал на то, что осталось от автомобиля.

– А я уже выпил. И машину запер в гараж.

Сашка – человек очень участливый и отзывчивый, и потому мигом собрал руки в ноги и новострился тут же ехать к умирающей бабке. Сидения обратно ставить было долго, поэтому он запихнул на водительское место старенькую табуретку из гаража, сел на нее и поехал. Тимку он попытался выгнать, но тот выказал сопротивление, а бороться с ним времени не было, поэтому решено было ехать вдвоем. Машина пролетела эти пятнадцать километров со скоростью пули, и Сашка, не разуваясь, влетел в комнату бабки Шуры.

Напротив печки у окна на высокой самодельной табуретке, явно перекрашенной не менее восьми раз, за столом спокойно сидела хозяйка дома, пила чай вприкуску с украшенным глазурью пасхальным куличом и смотрела телевизор. Возможно, она была повернута другой половиной, которая не умирала, но выглядела чересчур живой.

– Что случилось, баб? Ты зачем сказала, что помираешь? – Сашка наклонился и заглянул бабушке в светлые слегка замутненные от старости глаза, но с сохранившейся ноткой хитрости. Или, как говорила баба Таня, придури.

– А то вас дождешься, если не помирать! – бросила она, не отводя взгляда от экрана, и с наслаждением громко отхлебнула чай.

– А чего звала-то? – Саша погладил ее по плечу, присел на соседний стульчик и, протяжно выдохнув, перевел взгляд на телевизор, там шел какой-то концерт.

– Ты погляди, как вырядился! Как баба, тьфу! – бабка скривилась, глядя на популярного музыкального исполнителя, но переключать канал не стала. – Да голова кружится, – сказала она Саше и посмотрела на себя в зеркало в большой резной раме, под наклоном висевшее на стене, – подай таблетку мне со шкафа. Я сама боюсь упасть со стула, пока лезть буду. Ноги уже не те, да и голова кружится еще, как назло.

Саша вскарабкался на табуретку и там на шкафу под самым потолком нащупал рукой перевернутую коробку из-под торта. В коробке россыпью лежали самые разные таблетки – большие и маленькие, белые и желтые, круглые и капсулы. Ни упаковок, ни инструкций к ним не присутствовало.

– Какую тебе таблетку-то подать? – спросил он, перебирая загадочное содержимое коробки.

– Да хоть какую! – бодро гаркнула снизу больная.

– Ты чего, баб Шур, так нельзя! Тут же непонятно ничего, что за таблетки, какой срок годности, какие противопоказания… Выкинь это все, я тебе куплю новые.

– Вот вы привыкли деньгами швыряться… – проворчала баба Шура. – Щас прям, выкинула! Чай за них деньги пло́чены! Я лучше корове отдам!

Затем встала, подошла к ошалевшему Сашке, зацепила из коробки, которую он держал в руках, горстью несколько таблеток и засыпала себе в рот.

– Вот так точно можно помереть, – попытался вразумить старушку мой муж.

– Я тебе советую – залепи газетою! До восьмидесяти пяти годов дожила без ваших советов, и не каркай мне тут!

Она забрала у него из рук коробку и поставила на телевизор.

– Пусть тут стоит пока, авось опять пригодится, – объяснила она Саше.

Сашка удостоверился, что бабкино самочувствие наладилось, напился чая с пухлым постным печеньем, которое бабка покупала из-за цены, но почти никогда не ела из-за отсутствия вкуса, и попрощался. В карманах были крашеные яйца, которые бабка Шура сказала передать «своим». У дома бурно кипела толпа деревенских собак, в центре которой гордо крутился вечно улыбающийся Тимка, подставляя под собачьи носы свое одеяние. Те обнюхивали его и отходили в сторону, вероятно, думая «ишь ты, пижон райцентровский!».

– Полезай обратно, домой поедем, – скомандовал Саша псу и пригласительно открыл дверь.

Тимка шмыгнул внутрь и уселся на месте отсутствующего пассажирского сидения. Обратно они уже не спешили, ехали осторожно, пытаясь оценить, на сколько снизился уровень шума, и, сосредоточившись, не заметили, как впереди из-за посадок вынырнул сотрудник Госавтоинспекции.

Машин между деревнями ездит немного, и от скуки тормозится почти каждая первая, и потому Сашин автомобиль не стал исключением.

Это не предвещало ничего хорошего, потому что, во‐первых, остановка сотрудниками полиции в принципе не бывает по хорошему поводу. Не бывает такого, чтобы вас остановили со словами «вы сегодня сотый нарушитель, поэтому мы дарим вам месячный абонемент на превышение скорости». Во-вторых, я не уверена, но, скорее всего, езда на табуретке запрещена правилами дорожного движения и наказывается штрафом и буксировкой автомобиля на штрафстоянку. Сашка остановился чуть впереди от полицейского и, пока тот шел, на автомате пристегнулся.

Инспектор подошел к машине и наклонился в открытое водительское окно. Картина, представшая его взору, была эффектная. Нет, поражающая. Нет, даже фееричная: абсолютная пустота, и впереди на табуретке сидит человек, но тем не менее пристегнутый ремнем безопасности. А на пассажирском собака в семейных трусах. Бедный инспектор забегал растерянными глазами по скудному интерьеру автомобиля, не зная, какой вопрос его интересует больше. Кое-как остановил взгляд на Сашке. Тот в ответ так же молча протянул ему права.

– Почему у вас собака в трусах? – подавленным голосом спросил сотрудник полиции, пытаясь сохранять самообладание.

– Мерзнет, – быстро ответил Сашка первое, что пришло в голову.

Видимо, этот ответ инспектора удовлетворил. «Действительно, что собака – не человек что ли», – вероятно, подумал он, потому что потом сотрудник полиции подержал Сашкины документы с минуту, помолчал немного внутрь автомобиля и сказал единственное, что можно сказать в ситуации, когда ты заглядываешь в окно и видишь пристегнутого человека на табуретке и рядом собаку в семейниках, которая к тому же тебе улыбается:

– Извините.

После чего вернул документы водителю и удалился в глубокой задумчивости.

А Сашка в такой же задумчивости поехал дальше. И кстати, Тимка потом ходил в тех трусах еще сутки, пока их в клочья не порвали на нем в собачьей драке. Наверное, из зависти.