Папа говорит, что если у вас в крови повышен сахар, то нужно есть дрожжи: тогда сахар превратится в брагу и ваша проблема станет вашим решением. Еще папа говорит, что собаки бегают за машинами, потому что в них вселились души умерших сотрудников дорожной автоинспекции – в народе «гаишников». Как вы понимаете, не всему, что говорит папа, следует верить.

Но эта история не про папу, а про деда и законы физики. А еще про то, что, когда кажется, что все идет не по плану, нужно просто довериться судьбе – и кто знает, может, все сложится даже удачнее, чем в ваших самых смелых мечтах.

* * *

В деревне, скажу я вам, жить очень весело круглый год, хотя летом чуточку веселее. В деревне всегда есть чем заняться. Весной – рассаду на подоконнике выращивать, потом картошку сажать. Летом – сорняки полоть, огород поливать, траву косить. Осенью – урожай собирать, кабачки знакомым насильно втюхивать, грибы из леса ведрами носить, заготовки на зиму делать. Зимой эти самые заготовки надо есть, потому что «я для кого это все готовила!», баню топить и снег чистить. И это самый минимум! А если вы, к примеру, отчаянные и жаждущие приключений люди, то можно еще завести скотину – кур там или какую-нибудь корову. Или на крайний случай гусей, если вы еще к тому же люди бесстрашные и любите для разнообразия в качестве легкой физической активности подраться до первой крови погожим летним деньком.

* * *

Автор считает своим долгом сделать небольшую вставку, дабы пояснить насквозь городским читателям, почему гуси им выделены в отдельную, самую скотскую скотину со скотстким характером.

Однажды я, будучи уже взрослой тридцатилетней женщиной, каталась на своем розовом велосипеде по деревне, чтобы умные часы зачли мне это приятное времяпрепровождение в качестве какой-никакой физкультуры, и в узком проходе между старенькими многоквартирными двухэтажками напоролась на двух гусей. Должна вас предупредить, что в сельской местности почти все животные гуляют сами по себе и встретить, например, собаку без хозяина, важно бегущую по своим делам, – совершенно обычное дело. Так что я была морально подготовлена к тому, что за мной какое-то время будут бежать, лаять и пытаться укусить за пятку, пока не надоест. Я даже научилась крутить педали одной ногой, а вторую – с «собачьей» стороны – задирать к рулю, чтобы сохранить свои пятки в целости и сохранности. Но гуси… Гуси – это вам не собаки (хотя, они те еще собаки!).

Если вы когда-нибудь гуляли по городскому промышленному кварталу глубокой ночью в одиночестве, неся скрипку под мышкой и отчаянно светя золотыми украшениями и такими же золотыми зубами во все стороны, когда на встречу приветственно вышли три молодых человека с арматурой и сломанными носами – то отдаленно вы можете понять, что чувствует человек, встретившись с гусями один на один в узком переулке.

Я не то чтобы катилась очень быстро, но и не очень-то медленно. В принципе, я, наверное, могла бы напугать своим уверенным приближением собаку среднего размера, задрав для безопасности ноги к рулю. Но у гусей отсутствует чувство самосохранения. В отличие от меня. Белый гусак со взглядом и фигурой Конора Макгрегора явно считал этот переулок своей территорией, поэтому, стоило мне показаться из-за угла, уверенно и проворно направился в мою сторону, что-то крича на своем бандитском и грозно маша крыльями, сложенными в кулак. Не стану описывать весь унизительный для меня процесс встречи, скажу лишь, что я улепетывала из этого проулка на всех парах после первого же раунда, добровольно отдав победу мужчине в белых перьях. А ведь я сражалась велосипедом!

Но вернемся к повествованию.

* * *

Осень окончательно взяла деревню в окружение и теперь блекло золотилась пожухлой травой и стогами сена, укрытыми от дождя брезентом. Деревня в ответ чернела убранными пашнями-огородами, щетинилась голыми деревьями и шипела отоплением и скороварками. Коричневые, желтые и бежевые краски природы сильно контрастировали с выкрашенными в синие, зеленые, голубые и красные цвета заборами и крышами домов. Все вместе выглядело так, как будто художник вытирал руки о серо-коричневый фартук и оставил яркие, небрежные, абсолютно не сочетающиеся между собой пятна краски. Мы давно вернулись в город и со всех сил влились в рабочий и детсадовский процесс, но продолжали приезжать к родителям на выходные и сливаться с местным пейзажем. Вели мы себя тут соответствующе, как будто мы Городские и мы Деревенские – это совершенно разные люди, и сами из себя могли бы повыбивать всю городскую блажь.

Много лет назад папа рассадил вокруг забора штук пятнадцать саженцев конского каштана, и каждой осенью весь периметр вокруг нашего деревенского участка в пятнадцать соток был густо усеян глянцевыми орехами, которые мы зачем-то из года в год на автомате набивали в карманы курток. Наверное, по старой памяти из детства.

На улице уже было довольно холодно для прогулок, поэтому большую часть времени из своих загородных выходных мы проводили то у родителей, то у бабы Тани дома – пили много горячего чая с пирогами, грелись у камина и подозрительно сыпались глянцевыми каштанами из карманов.

Баба Таня и дед Степан всю жизнь держат кур и уток, а еще обрабатывают большой (и очень ухоженный!) огород. Такое чувство, что раньше людей отливали из какого-то сплава. Вероятно, что-то с вольфрамом или титаном. Иначе я не знаю, как объяснить тот факт, что после ухода за всем этим большим разнородным хозяйством, у бабы Тани еще остаются силы и желание выращивать ковры цветочных клумб, солить самую вкусную красную рыбу в моей жизни, заботливо выискивая пинцетом косточки, и внимательно перебирать полевую клубнику от травяных макушек. Наша мама, например, всегда варит клубничное варенье прямо с травой, а вишневое с косточками, и мы счастливы, потому что правило нашего дома гласит: «Не хочешь варенье с косточками – значит не так уж сильно вообще хочешь варенье».

Каждую осень баба Таня собирает и консервирует все, что можно закрутить на зиму в банки – ягоды, яблоки, груши, огурцы с помидорами, грибы и прочее природно-огородное богатство. От одной мысли о ее кабачковой икре с чесночком разум мутнеет, и я плыву в тумане чертогов разума, добросовестно хранящих для меня этот божественный вкус. О нет, она не просто готовит! Она закатывает под металлические крышки частичку любви и заботы, чтобы потом холодной зимой прислать нам в город бережно обмотанную районной газетой баночку сладкого и ароматного лета, на округлом боку которой наклеена маленькая квадратная бумажка с пометкой от руки «2025 год».

И каждую осень дед Степан караулит момент, когда у нее закончатся банки или место в погребе. Это значит, что на все, не успевшее попасть в консервацию, теперь официально дано разрешение использовать в брагу. Вообще дед Степан не прочь выпить по хорошему случаю, а баба Таня «прочь», чтобы он выпивал лишний хороший случай. Но против домашней браги сильно не возражает – там градус-то слабый получался обычно, компромиссный.

Ровно так, не нарушая устоявшийся порядок, происходили события и этой осенью. Дед собрал невостребованные остатки урожая, сложил в большущую металлическую флягу, потыкал торцом скалки, чтобы содержимое дало сок, засыпал сахара с дрожжами по рецепту, добавил воды и поставил подходить, как полагается в соответствии с многовековыми традициями кустарных виноделов – с резиновой перчаткой сверху. Осень двигалась, брага зрела, перчаткой деду приветливо махала, мол, скоро-скоро.

И вот когда брага была уже готова, баба Таня решила затеять генеральную уборку. Флягу с брагой она выставила в сени, чтобы не мешала пылесосить и мыть полы, да и забыла занести обратно. Неожиданно ночью ударили первые морозы (а морозы всегда приходят неожиданно, спросите любого опытного коммунальщика), брага в сенях и замерзла.

На следующий день после обеда в гости на очередные выходные приехали мы. Опрометчиво привезли с собой безвкусно резиновые готовые закуски из супермаркета, среди которых присутствовали роллы «Филадельфия», сыр с белой плесенью «Камамбер» и сиротского вида креветки – словом, решили испытать на себе черепно-мозговые травмы от удара замороженными креветками от оскорбленной хозяйки. Стол, по своему обыкновению, ломился от домашних угощений, и мы, радостно погрязшие в чревоугодии и промасленные изнутри, с набитым ртом пели дифирамбы бабтаниному кулинарному таланту. Привезенное нами и стремительно теряющее на общем фоне статус съедобного было убрано в холодильник, а впоследствии возвращено нам в неприкосновенном виде перед отъездом.

Застолье было слабоалкогольным с доморощенным вином из деревенского зимостойкого винограда. Подозреваю, если бы итальянцы увидели те кислые черные катышки, которые мы самозабвенно называем Виноградом и из которых производим наше Вино, они бы получили глубокую психологическую травму. Из уважения к многовековой истории виноделов то морозоустойчивое нечто с костями внутри (да, это не косточки, а именно кости) не должно называться словом на букву «В», но страсть к виноделию и селекции у нас не отнять. Поэтому мы в своей полосе с тридцатиградусными морозами и количеством солнечных дней в году на уровне «кот наплакал» не оставляем попыток выращивать зимостойкие абрикосы (цветут красиво, плодов мы пока не видели), морозоустойчивые арбузы (за лето в теплице вырастает три-четыре арбузенка размером с грейпфрут с болезненно бледной розовой мякотью) и Виноград, который приходится пить, потому как есть его у нас пока не получается – мы в процессе эволюции еще не выработали достаточно антидота к кислоте. Но мы работаем над этим, закаляемся, тренируемся.

Мы сидели за столом, слушали деревенские сплетни и разговаривали, заедая салатами и домашними утками. Не слушать местные истории было невозможно, потому что ни один фильм, номинированный на «Оскар», ни одно литературное произведение, получившее «Пулитцеровскую премию», ни один спектакль, поставленный по пьесам Шекспира, не могли хотя бы отдаленно сравниться в интригах и сюжетных поворотах с теми событиями, которые происходили в деревенской жизни на регулярной основе.

В тот день мы слушали комедию с элементами трагедии, боевика и триллера в двух актах о жизни бабдедового соседа дяди Пети. Вы же помните историю о том, как дед выкрасился в рыжий, чем нечаянно закодировал соседа? Это ТОТ САМЫЙ сосед.

Дядя Петя был человеком такой наружности, что все в деревне, независимо от возраста, обращались к нему «Петьк», а он в ответ ругался.

– Какой я тебе Петька, я Петр Павлович! – требовал он уважения, задирая плохо выбритый подбородок.

Петр Павлович был известен тем, что в давние времена, когда в районе еще действовали несколько локальных производств, он работал на одном из таких предприятий вместе со своим другом. Назовем его дядей Колей. Работали они только половину дня, потому что каждый день после обеда они каким-то волшебным образом оказывались вусмерть пьяными и засыпали прямо на работе, чем подрывали авторитет директора и, как тот говорил, «всего района!»

Что это было за «одно из нескольких производств», я уточнять не стану, потому что тоже не хочу подрывать авторитет того славного, пусть и бывшего, директора теперь и за пределами района.

В те времена, о которых идет речь, увольнять людей было не принято, людей было принято перевоспитывать и возвращать на верный, социально полезный путь. События развивались нехотя и не торопясь, но в итоге все-таки привели к тому, что над дядей Петей и дядей Колей взяли шефство товарищи. Коллеги начали с того, что поставили цель насильно избавить друзей от самой возможности нанесения пагубного вреда своему здоровью. Каждое утро на проходной их обыскивали на предмет проноса алкогольной продукции, но почему-то ничего не находили. За ними следили в течение дня, но и это ни к чему не привело. Их даже сопровождали в курилку и туалет, где все их действия также не вызывали никаких подозрений. Тем не менее, как по часам, каждый день после обеда дядя Петя и дядя Коля погружались в стабильный беспробудный сон прямо на рабочем месте, источая крепкий аромат.

Директор заходил в цех и заставал Петра Павловича спящим плашмя прямо на полу.

– Что это за беспредел, я вас спрашиваю?! – возмущался директор.

– В Петропавловске-Камчатском полночь! – отвечали коллеги, и по цеху прокатывались смешки.

Директор краснел от злости, дымился ушами и вызывал на ковер главного инженера – второго по важности человека на предприятии.

– Я уже не знаю, что и думать! Это какая-то магия, Семен Семенович! – докладывал главный инженер, разводя руками и чистосердечно моргая всеми своими глазами попеременно.

– Никакой магии в советском государстве быть не должно! – обрушивался на голову несчастного главного инженера директор, которого на самом деле, конечно же, звали по-другому. – Найти и обезвредить! Кхм-кхм… – От возмущения у него в легких заканчивался воздух. – А то шкуру спущу! Ак-кха! – на лбу Семен Семеныча выступала испарина. – Где это видано, чтобы всем коллективом не могли за двумя уследить! Я себя дураком чувствую! Гхы-ы-ы! – тарахтел он слегка осипшим от негодования горлом. – И тебя заставлю дураком себя чувствовать, если не прекратится! Вот урежу всем премии к чертям собачьим за нарушение дисциплины, попляшете у меня! – сверкал он глазами на инженера из-под породистых меховых бровей.

– А всем-то за что? Вот им и урезай! Я дисциплину не нарушал! – вопил в ответ на эту тираду главный инженер производства.

– А за то, Вася, что у нас единоличников не любят! Не знаю, как у вас… – он делал небольшую, но многозначительную паузу. – А у нас практически социализм, и значит, все общее и дисциплина тоже! Двое пьют на работе, значит виноваты все! – заканчивал разговор директор и отправлял инженера наводить порядок во вверенном ему коллективе.

– Пусть катится колбаской такой социализм, – бурлил инженер, выходя из кабинета. Но так как это было сродни богохульству, то делал он это тихо, чтобы никто не слышал.

И тогда спираль производственной драмы закручивалась с новой силой: личный обыск, перманентное наблюдение, сопровождение в туалет и на перекур. И каждый день после обеда, несмотря на чиненные препятствия, двое счастливых людей чудесным образом отправлялись в царство Морфея прямо посреди цеха, распространяя вокруг себя стойкое недвусмысленное амбре с нотками спирта.

Обстоятельства хитроумного преступления выяснились только спустя несколько лет, когда заслуженная повариха столовой предприятия выходила на пенсию. Оказалось, дядя Петя и дядя Коля уговорили ее подливать «четверку» водки им в суп за символическую благодарность – окучить картошку или покрасить забор. Идеальное преступление. Смеху было на весь район.

Вот такого хитроумного склада ума и, увы, заурядных интересов был дедов сосед Петр Павлович. Он давно вышел на пенсию и весь свой склад тратил преимущественно на то, чтобы выпить рюмку-другую в условиях тотального контроля над его пенсией со стороны жены. И еще на поиск партнера для приема горячительного.

– Степан, айда ко мне, выпьем! – в очередной раз зазывал Петр Павлович к себе соседа через забор.

– А твоя ругаться-то не будет? – с подозрительным прищуром спрашивал дед Степан.

– А что ж она, инвалид, что ли, у меня? Конечно будет! – слышалось в ответ из-за забора, и в голосе улавливалась некая оскорбленность.

Слава дяди Пети шла впереди него, и мы были рады послушать об очередном происшествии, учиненном этим хитросделанным человеком. Особенно после последнего раза, когда этот прекрасный в своей уникальности человек привел домой целую живую лошадь. На улице тогда плотно стояло лето, и дядя Петя уже несколько дней пил, практически не приходя домой. А когда вернулся, то зашел в кухню не один, а, собственно, с лошадью.

– Ты чего удумал? – кричала на него жена так громко, что бабе Тане через стенку было слышно каждое слово.

– Дай попить, – обессиленно, но уверено грохотал в ответ дядя Петя. – Жарко на улице, ты попила, и она хочет!

Затем он напоил товарища ведром воды, и они опять вдвоем ушли в неизвестном направлении. Правда, коридор в дядипетиной квартире был тесным, не рассчитанным на проживание коней, поэтому развернуться лошади оказалось решительно негде и уходили эти двое задним ходом. На прощание гостья оставила посреди прихожей кучку свежего навоза.

На вопрос, где ее муж добыл в наше время лошадь, бабтанина соседка до сих пор не знает ответа.

Как вы понимаете, планка остросюжетности была поднята высоко, но дядя Петя не собирался отставать и дальше. Выяснилось, что в прошлом месяце они с тем самым приятелем дядей Колей умыкнули только что купленные дядипетиной женой новые калоши, а потом, когда она обнаружила утерю, очень удачно их же ей и продали (со скидкой для своих, разумеется, они же порядочные люди), а на вырученные деньги гуляли два дня.

А на прошлой неделе торжественно нарядный дядя Петя заявился к бабе Тане и, аргументируя своим днем рождения, попросил у нее утюг для отглаживания брюк. После трехдневного ожидания возврата своего имущества баба Таня сама направилась за ним к соседям, где и выяснилось, что аккурат три дня назад Петр Павлович материализовался дома с утюгом и объявил жене, что сей прибор ему подарили товарищи на день рождения, а следовательно, из благодарности стоит «проставиться». И тогда дядя Петя с ничем не заслужившими такой праздник товарищами гуляли еще три дня. Покуда не вскрылись утюговые обстоятельства и главный герой сей приключенческой саги не получил легкую контузию тяжелым тупым предметом, предположительно утюгом.

Пока мы слушали эти рассказы, дед Степан периодически выходил покурить и возвращался после каждого перекура все веселее. Баба Таня, наученная не одним десятилетием брака, первая заподозрила неладное:

– Чувствую, что-то ты не просто так такой радостный курить бегаешь. И как будто запах от тебя… – принюхалась она к румяному мужу.

– Танечка, да как же не просто, просто все, хорошая моя! Дети приехали, вот и радуюсь! А запах – это не от меня! – и дед поймал бегающего за кошкой внука и насильно его обнял в доказательство естественных причин своей радости. Внук, оглушенный внезапным порывом нежности, брыкался, пытаясь вырваться.

– Небось заначка у тебя там где-то? Бутылочку припрятал, – не унималась баба Таня.

– Да откуда же, Танечка? Ты же сама весь дом убрала и прошерстила! – и чтобы продемонстрировать, что он чист перед законами этого дома, пылающий счастьем дед показал пустые ладони и затем похлопал ими себе по ногам, плавно переходя в танец.

Баба Таня смотрела на него пристально, слегка наклонив голову набок и прищурив один глаз.

– Али лед от браги лижешь там? Я уж не знаю…

– Ну уж глупости-то не говори, чай я не дурак лед лизать! – оскорбленно ответил дед и, засунув в рот кусочек сутки маринованной и затем несколько часов томленной в духовке грудинки, снова пошел курить.

Перекуры у него становились все чаще, он выбегал на звенящую и бодрящую осеннюю прохладу уже без куртки и в одних тапочках, а каждый раз по возвращении у него все ярче сияли глаза.

Медленно, но верно наступал вечер. Дед – уже радостный до предела – давно спал, а мы пошли в сени обуваться, чтобы отправиться на ночевку к моим родителям. Тогда и явилась разгадка. И картина эта яркая представилась нам во всех красках.

Знаете, иногда, если вы хороший человек, Вселенная делает вам подарки. Я усвоила это еще в детстве, когда в дефицитные 90-е через наше село ехала фура, доверху набитая бананами. И эта дефицитная тропическо-фруктовая фура, не выдержав извилистости и неровности наших дорог, раскачалась, подпрыгнула на очередной кочке, попала колесом не в ту ямку и перевернулась в кювет. Водитель отделался легким испугом и быстренько ретировался, а прицеп щедро распахнул свои двери. Сначала мы всей деревней набрали зеленых бананов, потом мы всей деревней объедались желтыми бананами, а потом смотреть уже не могли на эти стремительно темневшие тонны бананов, поэтому варили банановое варенье, делали банановые пироги и сушили банановые чипсы в сушилке для овощей.

Примерно такой же подарок в тот вечер Вселенная сделала деду. Брага, конечно, замерзла, да. Замерзла, да не вся! Только вода. А спирт в браге благородно отделился и остался в приятном и располагающем к общению жидком состоянии. Градус спирта и градус мороза не совпали, осень же, не зима – морозы еще легкие. Возможно, это был первый раз в дедовой жизни, когда физика оказала ему услугу, даже царский дар. Дед, значит, выбегал в сени, кружкой черпал из фляги, лед плавал, а чистый спирт черпался. Кружка лежала на фляге гордой уликой, и место преступления добродушно раскрывало всем главную интригу вечера. Начерпался дед, в конечном счете, так, что его бездыханное, но очевидно довольное тело утонуло в мягких объятиях кресла прямо во время застолья и не выбралось из рыхлых глубин мебельной обивки и поролона уже до утра.

В том году, потом говорил дед Степан мечтательно и самоуверенно, особенно хорошая брага получилась.

А лед из фляги он и вовсе выкинул – за ненадобностью.