Скажу сразу, что эта история основана на лжи, но это не делает ее плохой. На лжи основано множество замечательных вещей: Дед Мороз, моя четвертая дипломная работа, доллар… К тому же ложь была не моя, а сама история – чистая правда, баба Таня не даст соврать.

Осень за городом имеет свой особый шарм. Она навевает романтические настроения и иногда заставляет совершать сумасбродные поступки. Не зря же именно весной и осенью случаются обострения разных психических расстройств. У нас сильных психических расстройств не наблюдается, зато сумасбродства выше крыши. Но обо всем по порядку.

Осенью у нас празднуется день села, и лучше праздника мы не знаем, ей богу. Это нечто среднее между днем города и юбилеем в очень большой семье. Ждать это событие местные жители начинают с мая, когда заканчивается еще один любимый праздник, но отмечается оно ежегодно в конце сентября, когда наступает бабье лето и люди, напитанные за три месяца летним солнцем, излучают тепло и радость.

Субботним праздничным утром народ собирается на центральной площади перед мемориалом погибшим воинам. В моем детстве в центре этой площади с высокого постамента куда-то в светлое будущее смотрел великий Ленин. Потом, с приходом капитализма, хотя и чуть позже, чем в городах (до деревни все доходит с некоторым опозданием – и мода, и новости, и общественный строй) товарища Ленина решили сдвинуть из центра в сторону краном, привязали за пояс и потянули вверх. Ленин крякнул, вскрикнул, скрипнул и разломился пополам. Ноги вождя революции остались твердо стоять на постаменте, а верхняя часть туловища наконец обрела духовность и вознеслась – иначе говоря, повисла в воздухе.

Позднее товарища, конечно, склеили, но шрам остался. И каждый, кто захочет утвердиться в правдивости этой истории, может прийти на площадь и там за мемориалом, сбоку, лицезреть выкрашенного в серебро вождя с плохо скрываемой линией разлома в материковой части. Краску выбрали настолько блестящую, что в солнечный день она буквально несет угрозу зрению. Постамент ему тоже урезали в высоту, и теперь Ленин стоит пониже – поближе к народу, так сказать. Но в наш народ очень глубоко вбиты сваи советского прошлого, и это прошлое не выскоблить оттуда ничем, даже кипяченой кока-колой. И в результате непреднамеренного осквернения памятника главному большевику в истории страны сохранившийся в деревенских людях тлеющий пиетет перед вождем вырвался наружу, будто газики из растрясенной бутылки. Отныне у постамента всегда лежат большие яркие искусственные венки как извинения и одновременно дань памяти вечно живому, разломленному пополам, хотя и не сломленному в душе стремлению к социализму.

На другой стороне площади, четко напротив Ленина, установлена боевая техника – словно держит вождя революции на мушке, на всякий случай. Мы русские, знаете ли, очень противоречивые натуры.

Автор, хоть и не заставший эпохи строительства коммунизма, все же имеет внутри себя глубокое уважение к родной истории, неотъемлемо включающее уважение к вождям большевизма, – наверное, это зашито в нашем ДНК. Таким образом, юмор автора затрагивает лишь саму конкретную ситуацию и не имеет цели оскорбить ни культового государственного деятеля, ни народ, следовавший за ним и его идеями – тоже надломленный, но не поверженный.

В общем, праздник начинается тут – между самоходной артиллерийской установкой, мемориалом и Лениным. Весь периметр небольшой по городским меркам площади уставляется столами с домашними угощениями, похлебками, пирогами, наливками, самодельным вином и наконец венчается самогоном разных видов и вкусовых свойств. Рядом жарят шашлык, и все присутствующие равномерно маринуются в смеси ароматов мяса, алкоголя и дыма. Столы ломятся от тяжести и возложенной на них ответственности подарить гостям незабываемые впечатления о нашем гостеприимстве. Люди толпятся вокруг плотной группой и рьяно пробуют все находящееся в жидком агрегатном состоянии, играя в русскую рулетку с центральной нервной системой. Над площадью, в плотном облаке исходящего амбре, пролетающие в теплые края птицы получают ожог дыхательных путей, но возвращаются, не в силах сопротивляться заразительному всепоглощающему веселью. Внизу, между ног собравшихся, бодрым шагом блуждают радостные деревенские собаки, которым то и дело перепадает упавший пирожок или кусок нестерпимо вкусного шашлыка.

Напротив, через дорогу от эпицентра чревоугодия, перед сельским клубом выступают разномастные творческие коллективы из местных: дети, пенсионеры, работники культуры. Заводная живая музыка пробирается внутрь только что вырвавшихся из сетей несварения зрителей, путается там внутри и, не найдя выхода, собирается в районе одной ноги, заставляя людей притопывать в такт выступающим. Рядом в парке вокруг деревянной церкви устанавливаются всевозможные детские аттракционы, приправляющие праздник визгами и смехом.

Если вы напряжетесь и представите себе, как масштабно в деревне играют свадьбы, то вам будет легко представить и день села – как пятнадцать свадеб одновременно, а в конце обязательно танцы и салют. Праздник начинается в девять утра и заканчивается завтра, а потом еще несколько дней все ходят нарядные, сытые и веселые. Если вас затянуло в этот круговорот всеобщей радости, не пытайтесь плыть против течения, просто доверьтесь потоку.

Вот именно в такой прекрасный осенний день и произошла эта история.

Кроме уже сказанного, требуется сделать еще одно пояснение – теперь относительно главного участника и виновника описанных далее событий. Дед Степан – большой выдумщик и весельчак, никогда не знаешь, правду он говорит или фантазирует на ходу. Свои все уже привыкли настолько, что на всякий случай не верят абсолютно ничему из сказанного дедом, если только он эмоционально не добавит: «Да пропасть мне пропадом на этом месте!» А чужие – неопытные, без иммунитета, часто принимают все за чистую монету – уши подставляют, а дед всегда рад неопытным и доверчивым ушам.

Теперь, когда все прелюдии закончены, можно перейти к самому изложению.

Накануне одного из таких праздников на стене прихожей, принадлежащей деду Степану и бабе Тане, зазвонил домашний телефон. Вдали от города до сих пор частенько звонят по-домашнему, обсудить новости и отметиться, что все живы-здоровы. В тот день по ту сторону телефонных проводов баба Таня обнаружила знакомый из далекого прошлого голос – звонила подруга молодости Галя, с которой ее связывала учеба в Ивановском институте и крепкая, несмотря на редкое общение, дружба.

– Будем завтра проездом в ваших краях, заедем на денек погостить, – предупредила Галина.

– Так вы ж в аккурат на день села попадете! Будем ждать! – радостно отрапортовала хозяйка внутрь телефонной трубки.

Повесив трубку на место, баба Таня до краев наполнилась воспоминаниями и сразу начала воодушевлено убирать дом и готовить дорогим гостям угощения. Когда баба Таня хлопочет по хозяйству, она делает все настолько основательно, что, если б это было ей под силу, она бы сместила полюса земли, дабы протереть под ними пыль. Дом в такие моменты превращается в белый холст, которому суждено стать произведением искусства, а баба Таня превращается в многорукого индуистского бога Шиву, который, да будет вам известно, ответственен за создание, защиту и преобразование Вселенной. Словом, ровно за то, что проворачивала со своим локальным мирозданием баба Таня во время каждой генеральной уборки.

Дед Степан, знакомый с тем, что предстояло пережить Вселенной, дабы не мешать мастеру ТВОРИТЬ, сам себя сослал готовить к завтрашнему дню баню. Русское гостеприимство испокон веков, как в сказках, включает три ритуальных действа:

1) накормить;

2) напоить;

3) в баню отправить.

На следующий день утром хозяева встретили двоих – Галину и ее мужа Анатолия. Галина после учебы получила распределение в городок на берегу Северной Двины, где вышла замуж за уроженца тех мест, обзавелась не менее многолюдной семьей, чем у бабы Тани, и счастливо жила последние сорок лет.

– Поедите с дороги или сначала на праздник сходим? – спросила нарядная и кудрявая от бигудей баба Таня.

– Что же мы, есть, что ли, приехали! Айда на праздник, а потом вернемся и пообедаем, – ответила не менее нарядная баба Галя. Анатолий хотел вставить слово, но засмущался и не успел.

Туристическая экскурсия началась рядом с Лениным, где неподготовленный и голодный с дороги Анатолий чуть не захлебнулся слюной от одного только запаха, которым насквозь пропиталась площадь, а потом остановил сердце стопкой шестидесятиградусного самогона и вновь его запустил второй такой же стопкой. Затем группа в составе четырех в меру пожилых людей направилась к сцене, где, пританцовывая, гостей познакомили со всеми в радиусе пятнадцати метров. Экскурсионная программа завершилась шашлыками под народные песни, талантливо исполненные со сцены хором местных жителей (песни, а не шашлыки, хотя и шашлыки были также талантливо исполнены местными жителями).

Во второй половине дня, когда туристический минимум был выполнен, угулянных вусмерть и полуобморочных от сытости и впечатлений гостей отпаивали дома чаем с пирогами. Баба Таня показывала фотографии детей и внуков, Галина не отставала и, за неимением с собой фотоальбома, описывала своих родных с применением эпитетов и жестов.

– А у внука Мишки кудри светлые, вот таки пышны! – изобразила она объем кудрей на Мишкиной голове руками. – Красавец растет! Все невесты наши будут! – с горящими глазами описала она будущее пока еще трехлетнего жениха.

– А у нас внучка медаль завоевала на соревнованиях по брык-дансу! – достала козыри баба Таня.

– Молодец какая! А наша поступила в институт на… дай бог памяти… тОргОтолога! Сама! – выпалила баба Галя.

– Это кто еще такой?

– А шут его знает! Точно знаю, что не врач! Наверное, с торговлей связано! – махнула рукой баба Галя.

– А, ну это хорошо! Торгаши всегда нужны! – резюмировала собеседница.

Они сидели и рассказывали друг другу всю свою жизнь, а попутно еще жизнь родственников и иногда даже соседей. Дед Степан в это время водил Анатолия по своим владениям.

– Вот тут я в прошлом году забор новый поставил, видишь? – Он потряс рукой железную ганку, демонстрируя прочность конструкции.

– Вижу, – кивнул Анатолий и из уважения тоже потряс ганку.

– Здесь у нас загон для цыплят. Сеткой сверху приходится накрывать, а то крупные птицы утаскивают, понимаешь? – пожаловался хозяин гостю.

– Понимаю.

– У вас там как на севере, цыплят держат? – дед с подозрительным прищуром заглянул Анатолию в глаза.

– А как же! – крякнул тот, и мужчины молча проследовали далее, к следующей экспозиции.

– А вот тут я место для отдыха сделал: кресло и гамак. Хочешь полежать? – дед Степан настойчиво предлагал свое гнездышко всем, кто оказывался в зоне видимости.

– Нет, спасибо, – смущенно ответил Анатолий. – Как-нибудь в другой раз.

Хозяин разочарованно хмыкнул.

Во время всей этой экскурсионной программы дед периодически отлучался подложить в баню дрова и наконец объявил, что баня готова. Деревенская банька деда Степана была небольшой, с низким потолком и с одной помывочной комнатой. Котел стоял тут же и ввиду тесноты периодически обжигал желающих помыться. Рядом с ним располагалась небольшая полка, на которую можно было забраться, чтобы подышать паром, погреться и попариться веником.

– Ну пошли, Галюня, напаримся с тобой, – пригласила баб Таня. – У нас и венички дубовые новые, как раз Степушка нарезал и насушил давеча.

Они собрали чистое белье, взяли под мышку полотенца и хлопнули входной дверью, утопая в разговорах. За окном разговоры слились в общий букет звуков и смеха. Мужчины остались сидеть за столом, беседовали и ели большой открытый вишневый пирог из сыпучего песочного теста цвета верблюжьей шерсти.

– Сейчас чай допьем, да и иди уж, – вдруг протянул Дед Степан так спокойно, как будто бы между делом.

– Куда идти? – не понял Анатолий.

– Ну как куда, в баню. – Дед отрезал себе еще один кусок пирога, не глядя на собеседника.

– Так они только ушли. Уж вернутся, и мы пойдем. – Анатолий все еще чувствовал себя немного смущенно в гостях и потому тоже не смотрел в глаза хозяину, а вместо этого следил за перемещением куска пирога.

– Так уважить надо бы, – не унимался дед. Теперь он смотрел гостю прямо в глаза, чтобы передать серьезность сказанного.

– Кого? – гостю все никак не удавалось уловить суть разговора.

– Ну как кого! Обычай у нас такой, мордовский! – дед откусил большой кусок крошащегося десерта и поднял указательный палец, что должно было означать «сейчас прожую и договорю». – Хозяйка должна гостя намыть в бане, напарить. В знак уважения к хозяевам дома!

– Как это «намыть»? Что, прям голышом? – опешил Анатолий.

– Ну это уж ты как знаешь, у нас принято без! Считается, что хозяйка с гостя все болезни и невзгоды смывает. Татьяна, конечно, ничего не скажет, но, если не придешь, обидится.

Дед Степан запихнул в рот остатки пирога, отряхнул руки и довольный откинулся на спинку стула. Анатолий задумчиво сдвинул брови. Почему его никто не предупредил заранее о таком откровенном обычае? Да как же это… В бане мыться с женщиной! Да еще и не со своей! С другой стороны, и обидеть гостеприимных хозяев, дружба с которыми дорога его жене, ему совсем не хотелось. Придется идти. Ну, в конце концов, раз обычай – значит не его первого будут мыть, для них это обычное дело.

– Я найду тебе полотенце, погоди. – Дед встал из-за стола и ушел в комнату. Слышно было, как он открыл дверцу шкафа. Через пару минут он вернулся в кухню с полотенцем и войлочной шапкой для парной.

Анатолий послушно взял принесенное и тоже встал из-за стола. Задумчиво вышел из дома, полотенце под мышкой, шапка банщика на голове, сигарета для смелости в зубах. Покурил на крыльце. Подумал. Подошел к двери бани.

Нет, еще покурил. Еще немного собрался с духом. Сделал еще кружок вокруг бани в раздумьях, нерешительности и шапке из войлока, заглянул в маленькое окошко, но ничего не увидел – оно запотело. Тут из входной двери высунулся дед и крикнул:

– Иди, иди! А то пар остынет! Только тебя и ждут, не выходят!

Анатолий дернул дверную ручку… Не успел сунуть внутрь голову, как тут же получил от женщин железным ковшиком за наглость. Прямо по шапке из войлока. Даже пара банного вдохнуть не успел и глаза открыть. Баб Таня хоть и не молодая была, а реакция хорошая сохранилась, и удар еще крепкий. Гость по-быстренькому захлопнул дверь и потрусил обратно домой.

Баба Таня с баб Галей вернулись из бани румяные и довольные. Посидели все вместе еще некоторое время, поговорили. Анатолий посидел отчего-то красный и молчаливый. Ближе к ночи почти бездыханные и туго набитые угощениями тела гостей были загружены в машину и отправлены восвояси.

– А чего он к нам в баню-то пошел, Степа? Вы еще, что ли, накатили, пока одни сидели? – поинтересовалась баба Таня, когда гости уехали.

– Да ну, мы чай пили. Да поди знай его! Я ему говорю – не поймет моя, а он вот свое заладил: дескать обычай у них такой на севере – хозяйка должна гостя намыть. Чудной он, Танечка!