Хоть еще и было календарное лето, незаметно к дому уже подкралась осень. За окном еще было тепло, но уже рано вечерело, и во все еще зеленой природе неотвратимо чувствовался сентябрь: сезон обмена кабачками, выкапывания картошки и запаха костров, насквозь пропитывавшего деревню из-за всеобщего единодушного сжигания ботвы.

Август выдался приятный, с красивейшими звездопадами на чистейшем высоко подвешенном небе, но уже не таком темном и контрастном, как летом, с полями желтых подсолнухов и огромными комбайнами, убирающими пшеницу в столбе пыли. В первой половине дня этот август даже вполне сошел бы за летний месяц, если бы ко всему вышеперечисленному можно было купаться. Если вам повезло и вы провели хотя бы часть детства в деревне, в окружении бабушек, то вы должны знать, что купаться можно не абы когда. Никакой самодеятельности в этом вопросе! По неофициальным законам русской глубинки купальный сезон открывается строго после третьей грозы (и ни на одну грозу меньше!), а закрывается на Ильин день – второго августа. Поймайте на улице любого деревенского ребенка (лучше, конечно, не ловить незнакомых детей, это незаконно и наказуемо. Автор сам иногда не знает, что говорит) и спросите – каждый вам скажет, что в этот день Илья в воду… кхм… справил малую нужду. Все! Кто захочет после этого купаться?

По официальной версии, разумеется, дело было в другом. В язычестве верили, что в этот день в воде прячется нечисть, которая может утащить купающегося на дно. Но я вас уверяю, официальную версию вы можете только прочитать в какой-нибудь умной книжке про языческие поверья восточных славян, а на улице вы услышите только первую, народную. И кстати говоря, от желания купаться она защищает гораздо эффективнее. По крайней мере, родители могут не бояться – дети в воду больше ни ногой до следующего лета.

На обед у нас были жареные в сливках лисички с зеленью. Они подавались в качестве соуса к картофельному пюре с жареной до хрустящей корочки куриной ножкой. Те самые лисички, которые совсем недавно заставили папу таскаться с ними через весь лес туда-обратно и водить за собой раненного осами младшего товарища.

Мы сидели в столовой. Я играла с сыном в импровизированные шашки. Когда я была маленькая, мы с братом нашли у деда старую шахматную доску и собрали нужное количество красных и белых пластиковых крышек от бутылок. Конечно, теперь уже можно было купить и настоящие шашки, но почему-то не хотелось. Наверное, из-за атмосферы. Костя уже неплохо умел продумывать ходы, но иногда ему приходилось подсказывать, и тогда я проигрывала сама себе.

– Я тут ходила на маникюр, – обратилась я к маме во время игровой паузы, пока ребенок расставлял свою команду бутылочных крышек, – и в салоне во время сеанса крутили фильм «Отец невесты». Добрый такой, семейный, поднимает настроение.

– Да? Надо будет посмотреть, – отозвалась мама. – А то я уже все посмотрела, что вы мне советовали.

Ритка сидела на диване, поджав под себя ноги, и перелистывала страницы маленькой черной книжки карманного формата.

– Мам, а ты читала эту книгу? – вдруг спросила сестра и показала маме обложку. Она привезла детективный роман с собой на выходные и продвинулась уже примерно на треть.

– Я экранизацию смотрела, – с готовностью поддержала разговор мама. Мама всегда готова поддержать хороший разговор.

– А ты помнишь, кто окажется предателем? – Риткин мозг уже строил догадки, и ей не терпелось узнать, права ли она в своих предположениях.

– Конечно, помню.

– Кто? – обрадовалась Ритка.

– Гоша Куценко, – уверенно ответила мама и продолжила резать крупные домашние помидоры сорта с кровожадным названием «бычье сердце».

У каждой хозяйки есть блюдо, которое она готовит лучше всех. У кого-то это фирменный пирог по рецепту бабушки, у кого-то жаркое. У бабы Тани это красная рыба домашнего посола в масле. У нашей мамы это соус из дикой огненной смеси хрена, чеснока, помидоров и, может быть, чего-то еще, например капельки адского пламени. В семье мы ласково называем эту смесь «хреновина» в честь основного ингредиента. Если мама готовит свой фирменный соус, насморк вылечивается сразу у всех соседей, кошки проклинают природу за свое тонкое обоняние, а птицы стараются облетать наш дом за километр, чтобы случайно не упасть замертво.

Надо сказать, что у мамы специфическая, особенно выраженная любовь к острой пище. Если она ест суши, то стандартной порции васаби ей хватает на два, максимум три ролла. И если мама делает свой любимый соус, то он должен прожигать насквозь кастрюлю и языки. Соус такой ядреный, что пугает своим видом и запахом все живое, и даже плесень считает его совершенно непригодным для жизни, отчего хреновина спокойно хранится хоть год в неплотно закрытой банке. Рецепта маминой хреновины не существует, потому что каждый раз она делает его «на глаз» и «по вкусу», ориентируясь исключительно на количество наших слез.

Как-то раз мама решила пошутить надо мной и позвала понюхать то, что она готовит. Сказала, что пахнет очень вкусно. Я, доверчивая душа, наклонилась поближе к кастрюле и вдохнула полной грудью. Кажется, на секунду я потеряла сознание, а когда очнулась, почувствовала, как будто кто-то запихнул мне в ноздри два раскаленных угля. Тогда я вытерла слезы и позвала самого дорогого и близкого мне человека – Сашку, – чтобы он испытал то же самое. Очень не хотелось быть единственной, кто попался в эту ловушку. Когда Сашке сожгло ароматом хрена всю носоглотку, он точно так же пригласил в эту западню Риту. Я, как хорошая сестра, конечно же, побежала смотреть. А потом Рита позвала Ваську, и мы наблюдали за его обмороком уже вчетвером. А после мы все сидели за столом, вытирали слезы, смеялись и изображали лица друг друга в момент принесения в жертву хреновине.

Несмотря на свое еще нерастраченное тепло, август был концом лета, и нам очень не хватало витаминов, солнца и острых ощущений.

– Нужно приготовить хреновину! – придумала мама.

Вечером папа был отправлен в магазин за нужными ингредиентами.

Август похож на осень еще и тем, что день заметно сокращается. С одной стороны в хвост деревни садилось теплое летнее солнце, окрашивая крыши и окна домов янтарным блеском. С другой стороны, прорубая себе дорогу в уже по-ночному холодно-синем небе, медленно карабкалась вверх огромная луна. Папа ехал домой из продуктового магазина и, впечатленный красотой природы, срочно позвонил нам доложить о том, что творится вокруг.

– Идите скорее смотреть на луну! – с придыханием голосил он в трубку. – Я никогда такой большой не видел! Только заберитесь повыше и смотрите в сторону прудов!

Мы с мамой полезли на чердак и уставились в окно, поверх соседских садов.

– А у меня машину недавно забрали на штрафстоянку, – задумчиво произнесла я, любуясь поразительно яркой луной.

– Да ты что?! – воскликнула мама, не отрываясь от окна.

– Да вообще! А я ведь была с ребенком! Но я так просто это не оставила! – успокоила я ее. – Я так разозлилась, что пришла потом домой и написала жалобу на гаишника. В прокуратуру и еще в какую-то службу внутренних проверок. Они очень серьезно отнеслись. Перезвонили и взяли мою жалобу в работу.

– Ну и молодец! – одобрила мама. – А то беспредел!

Когда мы, вдоволь насмотревшись на луну, спустились, папа как раз подъехал и привез нужные ингредиенты по списку. Заодно он купил маленький саженец голубой ели, который сразу же посадил у крыльца.

– Вырастет большая, будем ее зимой наряжать, а летом под ней будет тень, – мечтательно размышлял он, любуясь на елочку.

Мама разбирала пакет с покупками.

– Это что за крысиный хвост? – спросила она и помахала перед папой бледным магазинным корешком хрена.

– Последний был, – объяснил папа свою постыдную добычу.

– От такого количества даже вкуса не останется! – мама надула губы.

Надо сказать, что любому другому человеку, не пытавшему свои вкусовые рецепторы на протяжении долгих лет, вкуса бы, конечно, хватило. Но маме нужен был не просто вкус, она как дракон – жаждет пламени. И если помидоры и чеснок для приготовления этого химического оружия найти было не проблемой, то с хреном иногда случались казусы. Спрос на него, по-видимому, в деревне был невелик, а оттого привозили его очень редко и в очень умеренных количествах. Нам же в умеренных было недостаточно. Нам нужны были почти летальные дозировки!

– Я вспомнила, где можно раздобыть корешки, – заговорщицки подмигнула мне женщина с почившими рецепторами.

Улица наша, совсем небольшая, как аппендикс, является отростком от дороги, закрученным в бублик, который, пройдя мимо десяти домов, опять возвращается к дороге. Те четыре дома, находящиеся по внутреннему кольцу полукруглой улицы, стоят спинами друг к другу, и между ними образуется небольшой дворик. Маленький безлюдный закуток, как кармашек на груди детского комбинезона, в который редко что-то кладут, но если уж кладут, то оно может пролежать там до следующего ребенка, который получит этот комбинезон по наследству. Дворик этот тупиковый, а потому заросший травой, облюбленный практически дикими курами и одинокой соседской козой. И где-то тут, между хозяйственными постройками, козой и стогом сена растет единственный в округе куст хрена.

Я не знаю, откуда там взялся этот хрен. Вообще-то, это сорняк, и он может вырасти практически где угодно, но на маленькой улочке за нашим домом его явно посадил кто-то из местных, потому что рос он там уже лет пятнадцать одной компактной кучкой и не захватывал новые территории, не разрастался в ширину и высоту, не становился гуще, пышнее или увереннее в себе. Он, очевидно, чувствовал себя неуютно, как человек, вынужденно эмигрировавший в другую страну и так и не нашедший в ней свое место.

Мы с мамой нацелились добыть несколько корешков этого прекрасного растения, поэтому, когда стало смеркаться, мы надели капюшоны, шлепки (принципиальная летняя обувь), взяли одну лопату и отправились на дело. Как воры.

Сначала в сумерках мы по ошибке пытались выкопать конский щавель, но потом мама надела очки, и цель сменилась.

– Давай мне! – вызвалась я на тяжелую работу и взяла у мамы лопату.

– Давай! – с готовностью отозвалась мама.

Я засучила рукава, прицелилась штыком в землю рядом с листьями хрена, нажала ногой в носке и шлепке… и абсолютно ничего не произошло. Земля под травой была твердой, как вечные льды Антарктиды.

– Эх ты! – удивленно крякнула я и оперлась всем туловищем на лопату.

Лопата вошла в землю на два сантиметра.

«Хрен вам!» – безмолвно злорадствовал хрен.

Тогда я поставила лопату вертикально и встала на нее сверху шлепками с двух сторон, попрыгала, покачалась, держась за черенок… Могу поклясться, что где-то сзади засмеялись куры.

– Давай-ка лучше я. – Мама навалилась на лопату. Лопата ушла еще на сантиметр.

Мысли о периоде освоении целины в советской истории пришли как-то сами собой. Я представила, как эти великие сильные люди, вспахавшие миллионы гектаров степи, смотрят на нас сверху, как мы в темноте и шлепках где-то за баней не можем вдвоем выкопать один маленький сорняк. Какой позор…

– Давай по очереди, – предложила я.

Мы стали наваливаться на лопату с двух сторон. Ноги в мягких сланцах болели от нажима на острый край штыка. Сорняк сопротивлялся изо всех сил.

– Надо не так! Давай я буду как бы рычагом его поддевать, а ты тяни сверху, – скомандовала мама с образованием инженера.

– Давай! – обрадовалась я, ухватилась за куст… и оторвала хрену листья. Корень остался неподвижно сидеть в земле.

– Да что же это такое! – на кого-то из нас двоих с хреном разозлилась мама и всадила в адреналиновом порыве лопату на невероятные пять сантиметров.

Я вытаращила глаза от испуга и наступавших сумерек – вокруг становилось все темнее, как будто ночь пыталась прикрыть наше унизительное положение. Мама была гораздо опытнее меня в садово-огородных делах или, может быть, чуточку ближе к тем гранитным советским людям, но спустя минут двадцать она победно держала в руках три корешка, точь-в-точь как Илья Муромец голову Идолища Поганого.

– Мам, а может, раз уж мы его-таки раскопали, посадим один кустик у себя в огороде? Будем поливать, он разрастется. Да и выкапывать в огороде легче, там все-таки не целина. – Я пригнулась, пытаясь разглядеть в темноте непобежденную часть куста.

– Хорошая идея, – одобрила мама и спустя еще десять минут выкопала четвертый корешок с жидкими листьями сверху.

Мы победно несли хрен по огороду на вытянутых руках. Выбрали место около беседки под вишней и раскопали глубокую узкую ямку.

– Кого это вы там хороните? – спросил Сашка, когда они с Костей проходили мимо, загоняя на ночь велосипеды. Он остановился на садовой тропинке и смотрел на наши действия с нескрываемой подозрительностью. Если бы я была на его месте, я бы тоже, наверное, стояла там с недоверчивым прищуром: две женщины в темноте с лопатой что-то торжествующе закапывают под вишневым кустом.

– Хрен сажаем, – шепотом ответила я и присыпала землей только что выкопанный по другую сторону забора сорняк.

– А зачем ему крест? – Сашка недоверчиво смерил взглядом ветку, которую мы воткнули в землю.

– Это не крест, а опознавательный знак! Чтобы не забыть, где поливать, и случайно не скосить! – я закатила глаза и пошла за лейкой.

– Вот это мы здорово придумали, – рассуждали мы с мамой, унося лопату на место. – Теперь у нас всегда все будет под рукой. Ну какие же мы умные!

– Лишь бы прижился, – с надеждой протянула я, задрав голову к звездному небу. Ночной деревенский воздух такой свежий и чистый, что хотелось вдохнуть как можно больше и не выдыхать, как будто он был чуточку лечебный. Дышать им было приятно, словно он не просто насыщал легкие кислородом, но еще витаминизировал, ионизировал и очищал их.

– Куда он денется, приживется. Это же сорняк, они в лесу растут, а у нас тут вспаханный рыхлый чернозем! – мама тоже смотрела куда-то вверх и вдаль, в светлое будущее, где у нас есть целая грядка собственного хрена и где она может делать свой любимый соус хоть каждую неделю.

Вокруг было тихо, ни ветерочка, ни звука машины. Под кустами шуршал ежик. Он жил где-то совсем недалеко и по вечерам приходил доедать то, что осталось в кошачьей миске. Иногда, когда они с котами вспоминали о еде одновременно, у них случались разногласия, из которых еж всегда выходил победителем, и тогда коты, выпучив глаза от досады, орали на нас: «Люди добрые, вы посмотрите, что делается!» Во всяком случае, в их растопыренных глазах читалось именно это. Мы с мамой были грязные, уставшие и с мозолями на руках, подаренными черенком от лопаты. Подошва моего правого шлепка в районе мыска навсегда была загнута книзу по форме лопатного штыка. Но мы были довольны и горды собой, и все это не имело значения – ведь чем сложнее выполненная работа, тем приятнее послевкусие…

Следующим вечером папа стриг газон в огороде и напрочь скосил наш многострадальный только что посаженный кустик.

Папа обычно не спорит с порядками, установленными в огороде. «Если там воткнули эту палку, значит так надо», – подумал он и очень аккуратно и основательно окосил вокруг нашего опознавательного знака, оставив голую землю с торчащей из нее палкой в роли креста над маленькой могилкой. Прости, хрен, что наша семья встретилась на твоем жизненном пути. Пусть земля под нашей беседкой будет тебе пухом.

– Какой ты мне там фильм советовала для настроения? – нахмурившись, повернулась в мою сторону мама, когда мы обнаружили вокруг беседки тщательно выкошенную территорию. – «Сын отца»? «Отец народа»? Про Сталина?

К слову, саженец голубой ели, посаженный им накануне, папа тоже скосил. Не думайте, что он избирателен и враждебен именно к хрену.

А еще спустя неделю мне позвонили из службы внутренних проверок или какой другой прокуратуры.

– Мы провели проверки, – сказал мужской голос, – и по результатам выяснили, что ваш автомобиль был эвакуирован, потому что вы припарковались на пешеходном переходе.

– А еще они сказали, что единственное нарушение, которое было выявлено проверкой в тот день, – жаловалась я потом семье, – это то, что сотрудник не привлек меня к ответственности, когда я пыталась предложить ему взятку за возвращение моей машины.

– А как они это выяснили? – поднял глаза от газеты папа.

– Оказывается, в патрульной машине ведется аудиозапись, – возмущенно объяснила я. – Совсем не доверяют людям! Куда катится мир!

Социально-ответственная вставка: не предлагайте взяток, это противозаконно и наказуемо. По крайней мере, там, где ведется запись.