19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

18 ноября по лунному календарю

Девица Хон, задремавшая у стены, проснулась оттого, что ее голова наклонилась набок. Судя по свету из окна, прошел еще один день. Юноша все так и не просыпался. Даже не бормотал ничего во сне.

– Вот черт, даже не поговоришь с ним!

Она вытерла слюну, стекавшую по щекам, тыльной стороной ладони, а затем похлопала себя по спине.

– Ох, спина моя, спина…

Из-за этого простого движения ее запястье пронзила резкая боль. Девушка вскрикнула, но даже это не разбудило Рама.

Хон погладила свое пузо. Вчера ей довелось пожевать какие-то сушеные травы, но в этом не было особого толка – живот все так же продолжал урчать. Как только она почувствовала собственный голод, ее обеспокоило и то, что мужчина рядом за все это время не съел даже травинки. Единственное, что он проглотил, – несколько ложек воды, которые Хон заставила его выпить. Такими темпами она увидит его труп раньше, чем тот вообще проснется.

– Нектаринов[18], что ли, собрать? Ха! И где их только посреди зимы возьмешь?

Она опустила указательный палец в миску с водой, в которой лежали травы. Смочив палец, девица Хон нарисовала на полу нектарин. Еще раз окунув руку в воду, она нарисовала реку, затем еще раз смочила и нарисовала долину. Миска быстро пустела, но она продолжала рисовать, используя воду вместо чернил, а пальцы – вместо кисти. Случайно затронув лицо Ха, она воскликнула:

– Ой! Простите…

Мужчина не проснулся. Хон с изумлением вглядывалась в его лицо. Вчера оно было в полном порядке, но сегодня на нем выступил пот. Она проверила лоб – жар был настолько серьезным, что ее руки запылали.

– Ох, что же делать?

Девушка потянулась к собственному рукаву, но остановилась. Если вытереть этим тряпьем, то он уж точно заболеет. Тогда она подумала взять одеяло, но его тоже нельзя было назвать особо чистым. Оглядев комнату, Хон поняла, что в ней нет ничего, что можно было бы использовать в качестве полотенца. В конце концов ее глаза остановились на одежде самого Ха Рама – это были самые чистые вещи во всем доме. Она взяла рукав и вытерла пот с его лица, но тот мгновенно выступил снова.

– Ты ведь не собираешься умирать тут сразу после того, как спустился свыше?

Она заметила манжеты, сделанные из необычайно хорошей ткани и прошитые нечеловечески идеально. Руки мужчины тоже были удивительно мягкими. Девушка нежно погладила их, – действительно, приятные на ощупь. Даже у художников, которые зарабатывают на жизнь, используя кисть и мелким рутинным трудом, она не видела таких изящных рук. Во многих отношениях юноша скорее напоминал кого-то свыше или по крайней мере токкэби, нежели обычного человека; поэтому Хон подумала, что он вряд ли умрет, и тогда ей стало спокойнее.

Но вместе с этим пришло и разочарование.

– Значит, все-таки не человек?.. Нет, не поймите неправильно! Я совсем не хочу сказать, что мне не нравятся такие небожители, как вы. Я просто предпочла бы самого обычного человеческого мужчину. А если вы токкэби… Ну, это тоже слегка затрудняет…

Только он все так же не отвечал – слышалось только неровное дыхание. Девица Хон продолжала говорить сама с собой:

– Точно, врач! Надо бы позвать врача…

Девушка вставала, ерзала, потом снова садилась – и так несколько раз. Когда болеет человек, нужно звать доктора; но у нее не было никаких веских доказательств того, что тот, кто сейчас лежит рядом с ней на полу, – человек. Кроме того, найти нужного врача было непросто, а если бы она и отыскала такого, то вряд ли смогла бы ему заплатить. Поэтому Хон все продолжала то вставать, то садиться.

Она попыталась придумать, кем можно заменить врача. Потом вспомнила, что юноша до сих пор ничего не ел. А что съедобного можно дать этому человеку-нечеловеку? Думая, чем же накормить кого-то без сознания, она вспомнила, как хозяин художественной группы ел мед каждый раз, когда болел. А значит, его можно будет найти в «Пэк Ю»! Хон тут же взялась за ручку двери.

– Стоп! А если он проснется, пока меня не будет?

Отпустив дверь, она подумала, что надо бы оставить письмо где-то на видном месте. Но, в отличие от «Пэк Ю», здесь бумаги под рукой не нашлось; а если бы и была – девушка не знала достаточно иероглифов, чтобы действительно хоть что-нибудь написать. Пришлось бы сломать голову, чтобы совместить те немногочисленные знаки, которые были ей знакомы, в нужное предложение.

– Если бы хоть кто-то придумал легкую письменность, я б его до самой смерти на руках носила!

Хон захлопнула дверь и зашла в другую комнату. Здесь нашлись остатки краски – работа хозяина дома обязывала, – но совсем не было бумаги. На глаза ей попалась ступка, в которой было немного порошка киновари. Именно на изготовлении этого пигмента в последнее время сосредоточилась ее сестра, поэтому других цветов, кроме красного, не было. Хон отнесла все необходимое в комнату, где лежал юноша, и стряхнула остатки порошка в миску с небольшим количеством воды. Краски вышло немного, так что хватило бы всего на пару иероглифов.

– Что бы мне написать?..

Она хотела оставить свое прозвище – «Хон Банди»[19], но это было невозможно: для такого слова нет подходящего иероглифа. Поэтому единственное, что ей под силу было написать, – это свое настоящее имя. Девушка попыталась придумать, чем бы его заменить, но в голову совсем ничего не приходило. Поэтому на широкой манжете одежды юноши она записала три иероглифа – имя, которым назвал ее отец.

– Это мое имя. Но я написала его не потому, что хочу, как Хынбу, получить от вас тыкву[20] взамен. Раз уж я спасла вашу жизнь… или не жизнь?.. В общем, уважаемый небожитель, вы должны хотя бы знать имя человека, который о вас позаботился. – Она открыла дверь и в последний раз взглянула на Ха Рама, прежде чем окончательно уйти. – Подождите немного! Я только возьму мед и вернусь к вам!

Еще недолго поколебавшись, она наконец вышла из дома.

Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. И в этот раз все сработало, как всегда: стоило Хон уйти, как Ха Рам наконец открыл глаза.

Она стояла у гигантского дерева и смотрела на ворота. Если бы ей только удалось пересечь двор и зайти за них, она бы достигла цели. Девица Хон держала в руках маленький горшочек с медом, плотно завернутый в ткань. Она взяла его из стенного шкафа наставника. Это не было воровством в чистом виде, хотя Хон и забрала горшок без спроса. Она могла бы рассказать о случившемся и попросить разрешения, если бы все это время честно оставалась в «Пэк Ю». Но Хон слишком плохо себя вела. Если ее сейчас поймают, то обязательно отругают и сильно задержат, и тогда можно будет даже не мечтать о том, чтобы свободно выходить наружу.

Двор был пустым, даже муравьев не видно. Теперь у нее есть шанс! Но голос откуда-то сзади вдруг остановил ее:

– Боже мой! Что это за попрошайка?

Произношение с настолько идеальным ханянским акцентом, что каждая клеточка тела трепещет. Вот беда… это Кён Джудэк!

– Я слышала от других, что наша Хон разгуливает в образе нищенки, но даже не думала, что мне доведется увидеть это собственными глазами. Ты ведь возвращалась сюда в день зимнего солнцестояния? Я тогда уходила домой.

Девушка ничего не ответила. Только сильнее обняла горшок с медом. Ее взгляд все так же был прикован к воротам.

– Повернись и посмотри на меня. Ты же не выйдешь снова в таком виде? Только не сейчас, когда я здесь.

Ворота в глазах Хон удалялись все дальше, уносимые голосом Кён Джудэк. «Только не сейчас, когда я здесь» – значит, она ни в коем случае ее просто так не отпустит, эта женщина действительно способна на подобное. Бесполезно было пытаться бежать, ведь Хон – все равно что блоха на фоне Кён Джудэк. Но сдаваться она категорически не хотела: нужно было отнести этот мед больному. Во что бы то ни стало.

Не успела девушка подумать об этом, как услышала певучий голос экономки:

– Стой на месте, иначе я тебя раздавлю.

Проигнорировав угрозу, Хон попыталась убежать, но прежде, чем это произошло, Кён схватила ее за загривок. На фоне этой женщины она действительно была всего лишь блохой.

– Ой, что это? Неужели горшок с медом?

Девушка посмотрела на экономку, но из-за того, что ее держали за шиворот, обернуться получилось только наполовину. Руки Джудэк – той, кто отвечала за все внутренние и внешние дела «Пэк Ю», – были сильнее, крупнее и мускулистее рук большинства мужчин. Невозможно было вырваться из ее лапищ. Оставалось только слезно умолять:

– Прошу, притворитесь, что вы меня не видели. Я только сбегаю в одно место и вернусь! Если я не принесу кое-кому этот мед, он может умереть! Пожалуйста!

– Но если вынесешь мед, умрешь ты…

– Ну пожалуйста, войдите в положение, м-м?

– Перестань гнусавить, ты так в жизни не делала!

– Хорошо! Простите.

– Кто заболел?

– Ну… есть там один мужчина.

– О-хо-хо, неужели ты можешь так нагло врать? Правдоподобнее-то ничего не придумала?

Кён Джудэк продолжала улыбаться и держать девицу Хон за загривок, пока та стенала:

– Да я не вру! У меня нет времени вдаваться в подробности, но я расскажу вам все, когда вернусь!

– Ну-ну. Там тигр, замаскированный под мужчину? Об этом мне тоже рассказывали.

Она, очевидно, шутила, но девушка была как никогда серьезна:

– Точно, может быть и так! И почему я сама об этом не подумала?..

Джудэк абсолютно не верила словам Хон.

– Хочешь сказать, что снова пойдешь искать тигров?

– Нет, вы все неправильно поняли! Я и вправду иду к мужчине! Ну, это, конечно, может быть и не мужчина на самом деле, но…

– Да-да, ясно; но давай ты сначала примешь ванну?

– Ванну? Сейчас? У меня нет на это времени!

Хон уже мерещился этот мужчина. Она почти видела, как он встает и уходит прямо перед ее глазами.

– Тебе, может, и привычно ходить везде, как сумасшедшая, но стыдиться за тебя придется мне!

Будто ей было недостаточно одного загривка, Джудэк собралась схватить девушку за запястье, но тут же внезапно остановилась.

– Ой, что это?

Экономка почувствовала, что с правой рукой Хон что-то не так. Та нахмурилась, подтверждая ее догадку.

– Твоя правая рука… Ушиблась, что ли?

– Н-нет, с ней все в порядке.

– В порядке? Она опухла!

– Немножко ведь! Отек быстро спадет! Только не говорите, пожалуйста, наставнику…

– Наставник уже и так все знает.

Глаза Кён Джудэк были устремлены за спину девушки. Хон, проследив за направлением ее взгляда, увидела стоявших неподалеку Чхве Вонхо и Кан Чхунбока. Учитель с яростью посмотрел на ее поврежденную руку, а затем широкими шагами вмиг подошел к художнице.

– Учитель, я не крала ваш мед, я хотела только одолжить…

Но Вонхо схватил не горшок, а ее правую руку. Не обращая внимание на нечистоту, он сдвинул кусок ткани, обмотанный вокруг запястья Хон. Покраснение пряталось за пятнами грязи, но припухлость была отчетливо видна. Теперь наставник в гневе смотрел прямо в лицо девушке.

Учитель страшен не тогда, когда кричит или ругается. Он страшен, когда ведет себя как сейчас – и в такие моменты он никогда не повышает голос.

– Что я тебе говорил? Можешь ломать ноги, шею, что угодно – но правую руку береги любой ценой. Говорил же?

– Простите… Это просто небольшой ушиб.

– Небольшой ушиб? Разве я тебе не говорил, что правую руку нельзя ранить даже слегка? Не слышала такого?

– Слышала и очень хорошо помню.

– Картины, которые мы рисуем, создаются тонким дрожанием кисти. Каждая из них – результат случая. Малюсенькая рана может повлиять на ее легкое дрожание. Даже если мы не можем увидеть этого различия собственными глазами, с ним нельзя мириться. В отличие от тех, кто берется за кисть в образовательных или воспитательных целях, такие люди, как мы, зарабатывают этим на жизнь.

Кан Чхунбок, стоявший позади Чхве, погладил свою правую руку. У него было довольно грустное выражение лица, но, как только мужчина встретился глазами с девицей Хон, он по-доброму заулыбался. В прошлом Кан тоже работал в «Пэк Ю», он не имел никаких других талантов, кроме рисования. Но во время работы с ним произошел несчастный случай, из-за которого мужчина сломал правую руку; кость зажила, но срослась не совсем ровно. На повседневной жизни Чхунбока это никак не отразилось. Хоть и неуклюже, но он мог пользоваться палочками для еды и даже писать разборчивые, но слегка кривые буквы. А рисовать после этого больше не смог.

Девушка искренне склонила голову.

– Пожалуйста, простите меня. Мне очень жаль.

– Я ведь говорил, что зимой нужно быть особенно осторожным, потому что тело деревенеет и даже небольшие проблемы могут превратиться в серьезные травмы?

– Говорили. Я была слишком неосмотрительна. Впредь буду осторожнее.

– Будешь осторожнее?.. Тогда с этого момента тебе запрещено выходить на улицу, пока запястье не заживет.

– Что?! Нет, только не э…

Ее ноги оторвались от земли: экономка перехватила ее за талию.

– Джудэк, отмой ее поскорее.

– Я как раз собиралась это сделать, наставник. Не могу позволить этому куску грязи пачкать место, которое я с таким трудом чистила.

– Только не это! Кён Джудэк! Учитель!

– Я же просил не называть меня учителем!

– Господин наставник! Мне нужно идти. Пожалуйста, отложите наказание до завтра. Сегодня совсем-совсем нельзя!

Однако сколько бы Хон ни сопротивлялась, она лишь тщетно барахталась в воздухе, все дальше и дальше удаляясь от ворот и Чхве Вонхо.

– Чхунбок, иди и позови иглотерапевта. Запиши это Светлячку в долговую книгу.

– Боже мой, ты что, все это время голодала? У тебя ведь живот к спине прилип! Талия – не шире ляжки!

Вонхо не слышал визги девицы Хон, зато от этих слов уходящей Джудэк у него екнуло сердце. Хотя он уже давно съел пойманных ею фазанов, сейчас появилось такое ощущение, будто они встали у Чхве поперек горла.

– Чхунбок! Купи на обратном пути еще мяса. И в долговую книгу запиши, разумеется.

– Ха-ха! Хорошо, сейчас вернусь.

Когда фигуры экономки и Хон исчезли из вида, вместе с ними пропал и смех Чхунбока. Оставшись один, Вонхо запоздало покачал головой.

– То, что Светлячок держала в руках, как-то подозрительно похоже на мой горшок с медом…

Красные глаза выглянули из-под ресниц, а затем исчезли. Незнакомые запахи и атмосфера заставляли его опасаться поднять веки, поэтому Ха безмолвно оценивал обстановку с закрытыми глазами. Место было ему неизвестно. Судя по одеялу и подушкам, он находился где-то в помещении, но непонятно, где именно. Юноша не мог даже определить, какое сейчас время суток. Вокруг не было ни единого признака присутствия людей. Наконец Рам открыл глаза, показав их красный цвет, и сел.

– Мансу! Ты здесь?

Ответа не последовало. Юношу охватил ужас перед неизвестным местом, где не было никого знакомого. Из-за собственной слепоты было только страшнее.

Он закрыл глаза и закричал:

– Кто-нибудь? Если вы слышите меня, пожалуйста, ответьте что-нибудь!

Никто не ответил. Только звук ветра разносился вокруг. Рам вскочил на ноги, но из-за жара у него закружилась голова, и он тут же плюхнулся обратно.

– Я заболел? – Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони: кажется, так и есть.

Ему вспомнилось, как накануне он столкнулся с незнакомой женщиной и упал. Может, Мансу отнес его к ближайшему дому, чтобы он отлежался?

– Сегодня же ночь зимнего солнцестояния. Я должен вернуться во дворец.

Ха Рам ощупал пол и нашел одеяло, которым чуть ранее был укрыт. Даже не притронувшись, юноша почувствовал исходящий от ткани затхлый запах. Тогда он потянулся к вороту и прижался к нему носом; но запах остался, хоть и стал чуть менее явным. Сначала пахло тем же, чем и одеяло, потом к этому зловонью примешались и другие запахи. Они не были совсем ему незнакомы: кажется, где-то он их уже чувствовал. Рам порылся в памяти, но не мог вспомнить ничего, кроме запаха навоза или туалета.

– Что же это за место, раз тут так пахнет? Может, это и не одеяло вовсе?..

Это что, ткань, которой оборачивают трупы? Как только эта мысль пронеслась у него в голове, он с ужасом отскочил от одеяла и ударился спиной о стену. Это была довольно узкая комната с низкими потолками – вероятнее всего, очень бедный дом. Преодолев страх, Рам медленно пополз вдоль стены. Вскоре он нащупал узкую бумажную дверь с кучей дырок и решетку под ней. Легко поддавшись ему, она отворилась.

Юноша вышел из комнаты. Если проход такой маленький и сама комната тоже, то и снаружи будет некуда ступить и через пару шагов терраса под его ногами закончится. После нескольких осторожных движений его пятка действительно соскользнула вниз и почувствовала холодную землю. Опасения Рама подтвердились.

– Есть тут кто-нибудь? Где я? Мансу!

И в этот раз ему никто не ответил. Мужчина шагнул вперед. К этому моменту колокол уже должен был прозвенеть. Если он просто продолжит идти, то обязательно наткнется на стражника. Другого выхода нет.

Ха Рам пробирался сквозь непостижимые ему время и пространство – все равно, что с головой погрузиться в кошмар.

– Так ты говоришь, в доме сейчас действительно кто-то лежит?

Девица Хон упрямо кивнула. Она повторяла одно и то же снова и снова на протяжении всего купания и даже после него. Все это начинало ей надоедать. Кён Джудэк лишь покачала головой, вытирая длинные волосы девушки большим куском тряпки.

– Сложно поверить в то, что мужчины падают с небес. К тому же как такой человек может только спать и болеть? Он ведь наверняка умеет летать.

Хон вздохнула, держа в руках горшок с медом.

– А я о чем? Я тоже не знаю, почему так! – Она повторяла это уже несколько раз.

– Но ты же сама не веришь, что можно получить желаемое, лишь помолившись Небу?

– Не верю. Но этот мужчина… У меня не было другого выхода.

Она не сообщала о цвете его глаз. Почему-то чувствовала, что не должна этого делать.

– Поверить не могу: из-за него ты даже забыла, что изначально шла посмотреть на тигра…

– Джудэк, пожалуйста, отпросите меня один разок у учителя. Я мигом уйду и вернусь! Вас он точно послушает!..

– Послушает, потому что я никогда не просила его о таких бредовых одолжениях!

С этим было трудно поспорить. Хон потеряла все силы и опустила голову, но ее руки продолжали все так же крепко держать горшок.

– Он очень болен. Мне нужно его хоть чем-нибудь накормить и проверить температуру. Даже больных животных нельзя оставлять в одиночестве…

– Не думаю, что гордость позволит господину наставнику отменить распоряжение, которое он буквально только что отдал…

– А! Тогда почему бы вам самой не сходить туда? А я тут пока приберусь или еще чего…

– Ты-то? Приберешься? Не смеши меня. Ты слышала, что сказал тебе господин наставник?.. К тому же, если собираешься на улицу, надо для начала высушить волосы. Они у тебя густые, так что будет нелегко. Если пойдешь куда-то в таком виде – простуду схватишь.

Хон внимательно изучала мимику экономки, чтобы убедиться: то, что она слышит, совпадает с тем, что написано у женщины на лице.

– Так вы в самом деле мне помогаете?

– Давай подумаем, что мы можем сделать. Мне так интересно, что там за небожитель такой, поэтому не могу отказать тебе.

Девушка запустила пальцы в волосы в попытке поскорее высушить их.

– Кхм! Можно войти?

Это был голос Чхве Вонхо. Хон быстро оглянулась на экономку и, бросив на нее умоляющий взгляд, ответила:

– Да, учитель.

Дверь открылась. Но перед наставником в комнату вошел иглотерапевт, который заходил к ним каждый раз, когда у кого-то из группы художников «Пэк Ю» случались травмы.

– О, дядя, здравствуйте!

– Ну что, Хон? Слышал, ты снова покалечилась?

– Это не настолько серьезная травма, чтобы вас вызывать…

Чхве придвинул заранее приготовленное для Хон толстое и чистое одеяло и положил на него подушку. Ее же беспокоило то тонкое покрывало, которым она укрыла Рама, поэтому девушка лишь теребила его уголок.

– Положи больное запястье на подушку.

Иглотерапевт улыбнулся и достал из-за пояса коробочку для акупунктуры, откуда извлек кучу белых игл, обернутых ватой, и разложил на полу.

– Хон, хотя бы ради господина наставника, пожалуйста, прекрати создавать проблемы…

Он остановился посреди фразы, устремив взгляд на лицо Хон. Врач прищурился и покачал головой. Снова посмотрев на нее, он спросил:

– Кто ты? Художница Хон?

– Конечно. А кто ж еще?

Удивленный взгляд врача переметнулся от девицы Хон к Чхве. В его глазах читался вопрос.

– Просто на днях кто-то сказал мне, что хулиганка Хон из «Пэк Ю» на самом деле писаная красавица. Я спросил, понимает ли он, о ком вообще говорит? Это ведь совершенно нелепый слух, причем я сам видел ее вживую, но… – Иглотерапевт снова перевел взгляд на Хон. – Ха! И почему ты до сих пор пряталась за грязью? Такое милое личико.

– Перестаньте издеваться. Я знаю, что не красавица. Если не вижу своего лица, это не значит, что я не представляю, как оно выглядит.

– Я не шучу, говорю совершенно серьезно. Ты вообще смотрелась в зеркало?

– Я не смотрелась в зеркало, но художник из нашей группы рисовал меня, а он хорошо пишет портреты.

– Если это художник Чхве… Ах! Сын ученого. Точно. Он довольно талантлив…

– Этот Чхве и меня тоже рисовал, но получилось ужасно.

– Как? Ты, должно быть, шутишь!

– Вот-вот. У художников всякое, конечно, бывает, но не у Чхве. С картинами он не шутит. Очень усердный.

Вонхо кивнул, подперев подбородок, словно что-то вспомнив. Вскоре один кивок превратился в несколько. Как и сказал врач, вымытая и опрятно одетая девица Хон действительно красивая. И раньше была. Но Хон, нарисованная художником Чхве, совсем не выглядела симпатичной. Когда наставник потом спросил у него почему, тот ответил, что видит ее именно так.

Иглотерапевт ввел одну иглу, а когда начал вводить вторую, девушка вскрикнула:

– А!

– Боже, напугала! Что такое? Больно?..

– Вы же тоже врач!

– Конечно.

– Есть кое-кто с высокой температурой, он сильно потеет и все никак не просыпается…

– Это тебе за лекарствами надо, а не к иглотерапевту.

– Но вы помогли мне с головной болью в прошлый раз!

– Это боль, поэтому иглы могут помочь. А жар, потливость и слабость так просто не снять. Это наверняка простуда.

– Но вы ведь не знаете точно! Хотя бы посмотрите на него…

– Лучше дай ему мед. Скорее поможет, чем акупунктура.

Девушка посмотрела на горшок с медом. Вместе с ней на горшке остановил взгляд и Вонхо.

– Подожди-ка, Светлячок. Разве это не мой горшок?

Голос учителя становился все более раздраженным. Но наперекор ему раздался другой:

– Господин наставник, мне нужно кое-что с вами обсудить, в том числе и мед…

Чхве Вонхо больше не мог не нервничать. Когда Кён Джудэк говорит с ним самым красивым в мире голосом – это значит, что ей нужно его в чем-то убедить. И ему еще никогда не удавалось остаться непреклонным.