20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

11 января по лунному календарю

Ли Ёну это все постепенно надоедало.

– Сказали же, что она придет…

Гнев тоже продолжал нарастать.

– Обещали, что придет!

И раздражение.

– Ей не хватает любви к живописи, не хватает страсти! Как она собирается становиться великой художницей, если будет продолжать в том же духе?! Если где-то есть хорошая картина, нужно бросить все дела и без промедления идти к ней! Сколько дней-то уже прошло, тьфу ты!.. А, прошло всего два дня… Нет, прошло целых два дня! Ей не хватает желания…

Принц взад-вперед ходил между домом и главными воротами, на его лице сменялись тысячи разных эмоций. Всего за пару суток он уже с десяток раз переоделся. И собирался сделать это еще.

Чхве Гён посмотрел на вывеску с надписью «Пэк Ю» и уже протянул руку к воротам, но незадолго до того, как он постучался, двери приоткрылись сами. Некрасивая девчонка просунула голову в зазор.

– А блоха собачь… ах, то есть Хон Банди, она тут?

– А что, если и так?

– Тогда я вернусь, когда ее не будет…

Он опустил взгляд, когда его поймали прямо за воротник. Чхве одним взглядом проследовал за рукой, которая его удерживала. Уродливой девчонкой была Хон Чхонги.

– И я рада встрече, пес блохастый! Как ты посмел меня не узнать? «Вернусь, когда ее не будет»?! Я все думала, почему же за это время так ни разу с тобою не встретилась, а оказывается, ты намеренно меня избегал! А ну входи! – Девушка яростно дернула его за воротник.

– Эй! Отпусти уже! Что, все еще бешенством страдаешь, блоха собачья?! Отпусти, кому говорю!

Чхве Гён не смог избавиться от мертвой хватки девицы Хон и все-таки переступил порог «Пэк Ю».

– Ай! Руку! Руку разожми! Я сам пойду, сам! Ты, жук несносный!

– Ага, так я тебе и поверила! Сюда иди!

Она продолжала тащить его в мастерскую за воротник. Вся группа стояла на ушах от внезапного переполоха. Это была картина, которую им уже давно не удавалось увидеть.

Художники загалдели:

– Ой, наконец попался! Ха-ха!

– Вот и пришел конец художнику Чхве… Я знал, что этот день когда-нибудь настанет.

– Кто-нибудь! – крикнул он, войдя в мастерскую. – Пожалуйста, остановите ее!

– Как ты себе это представляешь? Просто умоляй ее перестать.

– Я не сделал ничего плохого, чтобы умолять… Ай!

Его втащили в комнату, и он рухнул на пол. Чхонги, тяжело дыша, уперла руки в боки.

– Ничего плохого? Правда, что ли?

Чхве Гён не ответил, молча поправляя одежду. Но сколько бы он ни старался, порядок все никак не наводился.

– Эй, ты! У меня из-за тебя бардак с одеждой!

– Я спрашиваю: ты считаешь, что не сделал ничего плохого?!

– Да! Я ни в чем не виноват.

Девушка подняла над головой первую попавшуюся под руку вещь.

– Стой! – закрывая лицо обеими руками, вопил Чхве. – Это же чернильный камень! Приди в себя!

Она посмотрела, что у нее в руке, опустила камень на пол и пнула в сторону юноши. Потом взяла еще один такой же и села напротив бывшего соратника.

– Слышала, ты картины мои воруешь?

– Ах, так вот ты о чем…

– Еще и избегал меня. Даже если на улице виделись – проходил мимо.

– Когда это?

– Я сейчас тебя точно прибью!

Чхонги снова подняла чернильный камень над головой. Чхве Гён испуганно прикрыл лицо руками.

– Эй, опять ты за свое! Честно говоря, я и правда старался тебя избегать, но на улице нарочно мимо никогда не проходил.

– Проходил, – стиснув зубы и отложив камень, сказала девушка.

– Не может такого быть. Только если я не спешил куда-нибудь.

– Ты что, совсем дурак, пес блохастый? Как ты мог меня тогда не узнать? Да и только что тоже!

– Только что была случайность.

– Случайность или нет, с этого момента ты дурак. На веки вечные.

– Ой, думай что хочешь… Я ни разу нарочно не проходил мимо тебя.

– Тогда зачем ты меня избегаешь?

– Боюсь, что могу тебя прикончить ненароком.

– Посмотрите-ка, так этот нахал еще и сдерживается!

Чхонги вскочила с места и пнула Чхве под зад, а затем обернулась к остальным художникам и заговорила:

– Уважаемые коллеги! Этот хам продолжает ныть, что его бьют. А я, вообще-то, очень тихая и мягкая… Это он надо мной издевается!

– Знаем. Художник Чхве, зачем же ты продолжаешь задирать нашу скромницу Хон? Ах, как мягок был ее характер, когда расхаживала вокруг, как бродяга, или хватала человека за воротник и трясла его! – хохотали те.

– Конечно! Ни разу не слышал, чтоб она кричала кому-нибудь через забор, настолько она у нас тихая! Ха!

– Вы все тут на чьей вообще стороне? – прищурившись, спросила Чхонги.

В этот момент Чхве Гён встал.

– Я пойду.

– Кто тебе разрешил?! Сидеть!

Не проронив ни единого слова, юноша снова сел. Если не хочешь, чтоб тебя ударили, – придется слушаться. Другого выбора нет.

Девица Хон взяла две туши и два листа бумаги.

– Раз уж ты крал мои рисунки, тебе придется за это заплатить. Я не права?

Когда художники поняли, на что намекает Чхонги, стало шумно:

– Эй! Хон и Чхве собираются соревноваться!

И этот шум в одно мгновение охватил всю комнату, словно лесной пожар. Все побросали кисти и собрались вокруг них двоих. Ученики выбежали из других комнат. Суматоха дошла и до Вонхо, поэтому он в одних носках прибежал в мастерскую. Протиснувшись через толпу, наставник вошел внутрь и занял себе место.

Готовясь рисовать, два художника, сидевшие на полу, принялись медленно растирать чернила. Двое следили друг за другом так, будто собираются съесть соперника.

– Что будем рисовать? – спросил Чхве.

– Конечно же портрет. Я это все затеяла, чтобы посмотреть на твою работу.

– Цветной?

– Нет. Тогда у тебя будет слишком большое преимущество.

– Ты ведь сказала, что хотела увидеть мою работу?

– Да. Поэтому и прошу рисовать одной тушью.

– Мы в мастерской «Пэк Ю», на твоей территории. Это для тебя не преимущество?

Чхонги, не сводя глаз с Чхве Гёна, сказала:

– Ты тоже тут работал.

– Когда-то. Сейчас я в академии.

– Ах ты, пес блохастый!

– Кто обзывается – тот сам так называется!

Девица Хон оценила плотность туши, растертой на камне, а затем ярко улыбнулась Чхве и сказала:

– Нарисуй меня красиво.

Он отложил чернила и взял кисть, а затем строго произнес:

– Мои картины не лгут.

Их взгляды сосредоточились, а все разговоры между ними затихли. Голоса собравшихся тоже перестали звучать. Кисти двух художников одновременно опустились на бумагу.

На одной стене висел пейзаж Го Си, а на другой – Ким Мунуна. Взгляд Ли Ёна скользнул между двумя картинами. Он пробовал и мельком смотреть, и внимательно разглядывать: принц повесил собственную каллиграфию в углу между ними и пытался понять, привлечет ли работа хоть какое-то внимание, когда люди посмотрят на нее. Юноша удовлетворенно кивнул и погладил свою работу.

– Так ведь нормально?

Затем, наклонив голову, он снял каллиграфию со стены и повесил вместо нее другую. В отличие от предыдущего листа, где иероглифы были украшены рисунками, на новом был только текст.

– Или так лучше?..

Он снова наклонил голову и заменил полотно на предыдущее, только чтобы спустя мгновение снова передумать и все поменять.

– И вообще, почему она все еще не пришла? Может, хозяин «Пэк Ю» неправильно ей все объяснил? Хм… Или все же так?

В углу между сансухва Ким Мунуна и Го Си непрерывно менялись два свитка.

– Ой… Это я, что ли?

Чхонги находилась в смятении, глядя на нарисованный Чхве Гёном портрет. Как ни взгляни, она была уродиной: подбородок острый, лоб узкий, скулы широкие. Ее лицо совсем не было красивым и круглым. Пока юноша изучал собственный портрет, нарисованный девицей Хон, художники спросили:

– Слушай, тебе правда ее лицо таким кажется?

– Да, – озадаченно ответил он. – А вам что? Не так, что ли?

– Для нас она выглядит иначе… Совсем на твой рисунок не похожа.

– Говорят, я лучший в академии, когда дело касается портретов. Значит, мои глаза не могут врать.

– Да, ты лучший, когда дело касается других портретов. Но почему только ее лицо кажется таким уродливым?..

– Я нарисовал ее так, потому что она и есть уродина, – ответил Чхве, внимательно рассматривая нарисованное им лицо Чхонги. – Но если вы так говорите…

– Ты!.. Пес блохастый!

Девица Хон уже было замахнулась, но затем опустила кулак. Потом она снова посмотрела на свой портрет. На ее губах появилась улыбка.

– Ты и правда стал лучше рисовать. Замечательно! Эх, раздражает жутко… Кажется, пока мы не виделись, ты убежал от меня далеко-далеко вперед.

Не важно, похоже получилось или нет, – черты на рисунке были поистине искусными. Из всех линий туши на полотне не хотелось ничего убирать, да и добавить ей было нечего.

– Ты тоже, – сказал Чхве, глядя на картину, которую она написала. – Не знаю, как я выгляжу, но твои портреты точнее зеркала. По крайней мере, для меня.

– А дайте и нам поближе рассмотреть!

Художники, оттолкнув Чхве и Хон, забрали их рисунки и начали передавать друг другу. Авторы работ посмотрели друг на друга.

– Я тоже не знаю, как выгляжу, но доверяю твоим портретам, – произнесла Чхонги. – Всегда.

– Тебе, кстати, несказанно везет. Знаешь хоть, сколько стоят мои картины?

– Еще раз откроешь рот – и тебе конец.

Вонхо подошел к юноше. Чхве Гён тут же вскочил и поклонился ему.

– Извините! Мне стоило сначала поздороваться с вами, но эта блошка схватила меня за воротник…

– Мне понравилась твоя работа, – наставник с гордым выражением лица погладил его правую руку, – только не трудись на износ. Твой талант слишком ценен, чтобы выменять его на чиновничий ранг.

– А какой в этом толк? – опустив голову, тихо начал Чхве. – Все равно картина чиновника низкого ранга ничего не стоит.

– Знатный художник или непонятно кто – их картины совсем ничего не стоят, – он взял художника за руку и продолжил, – только люди различают, кто благороден, а кто нет. Не бог.

Потом наставник взял за руку и Чхонги:

– Светлячок… Гён… Если вы поженитесь…

Прежде чем он успел закончить мысль, оба одновременно отдернули руки и отвернулись друг от друга.

– …Если вы поженитесь и родите ребенка, то он будет настоящим гением среди гениев! Я хочу его увидеть. Рисунок, который создаст одареннейший в мире художник…

– Эй! – Девушка пнула Чхве Гёна по ноге. – Давай-ка оставим учителя, а то он не в своем уме. Лучше пойдем куда-нибудь вместе.

– Я с уродинами не общаюсь.

– Я надену накидку! Тогда ты со мной пойдешь?

– А вот и нетушки!

– Хочешь, чтобы тебя отсюда за шкирку вытянули, или все-таки пойдешь добровольно?..

– Ладно-ладно! Пойдем. А куда?

– Скоро узнаешь.

Даже после того как двое вышли из мастерской, Вонхо продолжал рассуждать:

– Быть гением – это тоже черта характера. Похоже, это передается из поколения в поколение… Родословная играет такую важную роль. Если они поженятся – их род покорит весь Чосон. А может, не только Чосон, но и Китай… Я их во всем поддержу. Да, поддержу, еще и детишек как своих воспитаю… Если так станется…

Принцу бы прыгать от радости: к нему наконец пришла Чхонги, да и сам Чхве Гён тоже здесь. При других обстоятельствах Ли Ён был бы уже на седьмом небе от счастья, но они прибыли в это место вдвоем. Казалось бы, восторг должен помножиться на два, но все случилось ровно наоборот: принц, сидевший посередине между ними двумя, все продолжал дуться.

– Эй, блоха… то есть художница Хон. Я понял, зачем ты просила меня пойти с тобой.

Что? Так она сама попросила его пойти вместе? Ли Ён покосился на Чхве Гёна. Ну… Выглядит неплохо. Но рисует он явно лучше, чем выглядит… Ах! Принц взглянул на свой свиток, висевший в углу. Какое облегчение. Хорошо, что он в последнюю минуту поменял его на обычный каллиграфический текст. Пока он на некоторое время застрял в собственных мыслях, художники подошли ближе к сансухва Кима Мунуна и уселись рядом, упершись друг в друга коленями. Ли Ён отсел назад, чтобы видеть их затылки. Ах, как одиноко…

– Ну что, пес блохастый? Что думаешь?

– Чем-то похоже на твои картины.

– Мне кажется, я видела это полотно в детстве. Это было давно, но я до сих пор хорошо это помню. Может, именно поэтому мои работы пропитаны чем-то похожим?

Чхве покачал головой.

– Может, и так, но… О, смотри! Вот тут, – он указал на три точки на горизонтальной картине, – глянь не на темную линию, которая изображает гору, а на облака, которые ее скрывают. Он использовал три белых пятна. А если соединить их треугольником, то посередине появится еще одно пустое пространство. Кажется, что общая композиция картины – это длинная горизонтальная линия, но на самом деле этот треугольник и есть основная композиция. Значит, пространство картины формируется не вокруг линий туши, а вокруг этих пустых полей. Так же, как и у тебя. Ты мыслишь, как автор этой картины.

– Я просто увидела это в детстве и теперь неосознанно подражаю его стилю?..

Чхве Гён безжалостно треснул девушку по голове:

– Эй, дуреха! Если бы такому можно было подражать, я бы уже давно это сделал! Голова у тебя другая, мозг иначе думает! С самого рождения так!

На мгновение он забыл, где находится и кто с ним в одной комнате. Художник вдруг вздрогнул, быстро обернулся и отвесил поклон.

– Прошу, простите меня, ваше высочество. Я привык так себя вести с этой блош… нет, с художницей Хон…

– Нет-нет, мне тоже было интересно тебя послушать. Продолжай.

Он не врал. Мест, где можно было полюбоваться картинами, было много. Но послушать такие мысли ему удалось впервые. Это был очень свежий и интересный взгляд. Девица Хон прижала руку к месту, где ее ударили, и произнесла:

– То же касается и силы нажатия на кисть. У него не было тонкой кисти, но он рисовал двумя средними. Он превосходно справляется с такими инструментами, и необходимость в тонкой кисточке отпадает. И то, как он закончил свой путь художника… Необычно же?

Чхве Гён кивнул. Ли Ён понятия не имел, о чем эти двое вели беседу. В момент, когда он едва подумал о том, чтобы задать вопрос, Чхонги перевела взгляд на сансухва Го Си. Она заприметила картину еще некоторое время назад, но сейчас решила вернуться.

– Эй, пес блохастый. Раз уж эти две сансухва рядом… ты ведь тоже это видишь?

Ли Ён больше не мог этого терпеть. Не мог вынести любопытства, которое захватило его, пока они разговаривали. Он собирался вклиниться, но первым рот открыл Чхве:

– Принц Анпхён! Этот Ким Мунун… как прошли его последние годы?

– Последние годы? Я думал, он просто ушел из профессии и спокойно доживал остаток дней?..

– Он точно бросил рисовать? Тогда с ним, наверное, все было в порядке…

– А почему спрашиваешь?

– Хотел уточнить, не сошел ли он с ума перед кончиной.

– Я о таком не слышал. Даже если он и сошел с ума, думаю, его близкие пытались бы бороться со слухами, чтобы это не вышло за пределы дома.

– Глядя на это безумие, – пробормотал Чхве, смотря на картину Ким Мунуна, – сложно поверить, что он был в порядке. Поэтому Чхонбон и перестал рисовать?..

– То есть он и правда вот так спокойно дожил до смерти? Совсем оставив живопись?

Когда девица Хон обернулась и задала вопрос, Ли Ёну подумалось, что он больше не одинок. Его настроение заметно улучшилось. Выражение лица Чхонги отчего-то вселяло надежду, хотя принц и не мог понять, с чем это связано. Он просто кивнул, опираясь на то, что знал сам. За этим последовало еще несколько вопросов:

– А в каких отношениях он был с другими художниками академии? Они много общались?

– Слышал, что он был не в ладах со многими. С Кан Юнгуком, создавшим «Пэк Ю», например. С ним все было особенно ужасно…

Чхонги и Чхве Гён взглянули друг на друга, затем одновременно посмотрели на работы Го Си и Ким Мунуна, а потом снова переглянулись. Ли Ён проследил за направлением их взглядов и тоже посмотрел на картины.

– Ах!

Он заметил кое-что странное. Стиль, в котором рисовал Ким Мунун, был очень похож на стиль Го Си. Поскольку Ким жил позже, неудивительно, что его картины схожи с работами китайского мастера, но с учетом времени, когда мастер жил, манера все-таки казалась им необычной. В те годы было всего два популярных стиля живописи: один в традиции Северной Сун, другой – Южной Сун.

Стиль живописи Южной Сун был распространен в основном среди знатных сословий, а Северной – среди художников даосской школы, и среди них наибольшей популярностью пользовалась техника Го Си. Вероятно, это связано с огромным влиянием, которое оказал Кан Юнгук, приехавший из Китая. Даже сейчас Ан Гён и другие художники академии в чем-то копировали стиль сансухва Го Си, то же касалось и работ девицы Хон. Вот почему им казалось странным, что дворянин Ким Мунун писал пейзажи в стиле Северной Сун, а не Южной.

То же касалось и техники, в которой он орудовал кистью. На бумаге след кисти для письма выглядел иначе, чем кисти для живописи. Вся знать обучается рисованию, чтобы иметь лучший почерк, но в сансухва Ким Мунуна больше использовались техники, предназначенные именно для живописи. Ли Ён, будто говоря сам с собой, пробормотал:

– Почему Чхонбон украл стиль, которым рисовали в академии, и использовал его в собственной картине?..

Чхонги мягко ответила:

– Разве знать в то время не любила писать в стиле Го Си? Может, это все было благодаря Ким Мунуну.

– Да и в любом случае это техники, пришедшие из Китая. Глупо пытаться разделять их.

Взгляд девицы Хон, метавшийся между сансухва Го Си и Ким Мунуна, в конце концов остановился на третьей работе прямо между ними. Это была каллиграфия Ли Ёна. Лицо принца мгновенно вспыхнуло. Эх, не надо было ее сюда вешать… Однако сожаление пришло к нему слишком поздно. Чхонги села перед надписью, пристально посмотрела на нее, и Чхве Гён тоже принялся ее изучать. Девушка откинула голову и посмотрела на художника. Они словно поговорили о чем-то одними глазами и улыбнулись друг другу. Принц чувствовал себя неловко, потому что он не мог понять, что означают их улыбки. Ах, снова одиноко…

Хон снова посмотрела на свиток, не отрываясь. С места, где сидел Ли Ён, была видна только боковая часть ее лица, конкретно – лишь один глаз. Ее зрачки скользили по тексту, двигаясь с предельной осторожностью, одна черта за другой. Лицо тэгуна раскраснелось только сильнее. Он чувствовал себя так, будто глаза Чхонги внимательно изучали его голое тело и душу. Спустя долгое время Чхонги тихо произнесла:

– Ах, хорошо…

Никаких красивых речей. Никаких долгих объяснений. Только одно короткое слово… Сердце Ли Ёна упало. В последнее время он и без того чувствовал себя неуверенно, потому что вся похвала, которую он слышал, воспринималась им через призму собственного статуса. И в этот момент все те комплименты, что он когда-либо получал, утратили значимость. В выражении лица и в голосе Чхонги были жалость и снисходительность.

– Ваше высочество, это шрифт сонсольчхе?

Ли Ён просто кивнул в ответ. Ему казалось, что если он сейчас попытается заговорить, то вместо этого просто заплачет.

– Эй, болван. Это ты имел в виду, когда говорил о тренировке почерка? Кисть не колеблется ни мгновения. Места, которых она коснулась, наполнены твердой уверенностью. Такое не каждому под силу.

– Свобода и энергия со сдержанностью им в противовес. Все удивительно сбалансировано. У автора есть природное чутье, и он явно был хорошо обучен. Техника пользования кистью захватывает дух.

– Глядя на это, мне отчего-то хочется нарисовать высокую стройную сосну…

– Понимаю. Эта каллиграфия вызывает у меня желание написать картину одной тушью впервые за долгое время.

– Если автор такой превосходный каллиграф, то как же замечательно он рисует?

– Я бы тоже хотел посмотреть на его картины.

Больше всего Ли Ёна поражало то, что эти двое не знали, кому принадлежит картина, но все равно активно ее обсуждали.

– Чья это работа? – спросил Чхве Гён.

И только тогда двое обратили внимание на печать в углу. Чхонги нашла надпись на ней и зачитала ее вслух:

– Ах! Я знаю первый иероглиф! «Пи». И последний я тоже знаю – «дан»! А посередине…

– «Хэ».

– «Пихэдан»?

– Эй, дуреха! А ну, склони голову!

Чхве Гён прижал ее голову к полу, а затем опустил и свою.

– Прошу, простите ее. Она по незнанию посмела назвать ваше имя вслух…

Из слов и реакции товарища она поняла: Пихэдан – одно из имен Анпхён-тэгуна[49].

– Мы люди простые и плохо знаем грамоту, – сказала Чхонги, – а еще у нас есть кошмарная привычка сначала смотреть на картину, а потом уже обращать внимание на подпись. Мы допустили ужасную ошибку. Если мы сказали или сделали что-то не так, прошу, простите нас…

– Все в порядке. Это была самая приятная вещь, которую я слышал за последнее время. Садитесь удобнее.

Чхонги подняла голову. Хотя ей велели сесть удобно, она не могла развалиться, как хотелось бы, поэтому медленно подползла к Ли Ёну и устроилась там.

– Ваше высочество! Знаю, что это было бы очень неуважительно с моей стороны, но не могли бы вы удовлетворить одну мою просьбу?

– К-какую? Спрашивай.

Вот же проклятье! Он неприятно заикался. Но, смотря в эти ясные глаза, принц совсем ничего не мог с собой поделать.

– Не могли бы вы показать еще свои работы? Когда я смотрю на эту каллиграфию, мне хочется увидеть больше.

По всему его телу разлился жар. Ладони вспотели. Он тихо вздохнул, чтобы хоть как-то охладиться.

– Это и правда неуважительно, – вопреки этим словам, выражение его лица сияло ярче солнца, – я тоже знаю, что такое стыд! Неужели ты думаешь, что я захочу показать свою картину после работ Го Си и Ким Мунуна? Давай отложим это на другой раз.

– Эх… Неужели вам не все равно?

– Конечно!

– Ха! Говорите прямо как человек.

– А что я, животное, что ли?

– Я думала, в вас совсем ничего человеческого. Поэтому и сглупила, когда мы с вами впервые встретились. Значит, я полностью оправдана! Тогда и наказание я не…

– Ну уж нет. Это что еще за вздор?

Этими словами Ли Ён преградил Чхонги путь к бегству. Девушка разочарованно вздохнула.

– Тебя вообще беспокоят твои злодеяния? – спросил принц.

– Конечно! Как мне может быть все равно? Я думала об этом несколько дней, прежде чем все-таки решилась приехать… Так что лучше накажите меня сразу! Сделайте это быстро…

– Хочешь скорее отмучиться? Тогда выходит, что откладывать наказание будет для тебя еще большим уроком.

– Даже мне это кажется более суровым, – вклинился Чхве, смотря на девицу Хон. – Ей нужно хорошенечко пострадать, чтобы она наконец успокоилась. Ваше величество, пожалуйста, помучьте ее как следует.

– Ты совсем не помогаешь! – воскликнула девушка.

– А у меня нет причин тебе помогать. Тебе и правда стоит вести себя поскромнее. Ради «Пэк Ю».

Судя по словам, они явно спорили, но то, как мирно эти двое сидели рядом и смотрели на картину, говорило об обратном. Принц не мог узнать об отношениях между ними, и все, что ему оставалось, – переводить взгляд с одного на другую. Он смотрел на них гораздо внимательнее, чем на полотна.